[an error occurred while processing this directive]
Золотой иероглиф

©Дмитрий Дубинин, 1998 – 1999

[Для просмотра иллюстраций кликните здесь]


Оксане – с любовью и благодарностью

ПРЕДИСЛОВИЕ

Не стоит кривить душой, говоря, что точно так все и было. С другой стороны, если описывать произошедшие события точно так, как это случилось в действительности – значит вгонять читателя в тоску, а поступать подобным образом,  вполне понятно, я не имею абсолютно никакого права.

Пожалуй, с этим бы согласился приезжавший в Новосибирск из Саппоро по линии одной из организаций породненных городов молодой поэт-любитель Дзюэмон Котомура, по профессии – железнодорожник. Однажды он рассказал мне несколько интересных историй о тех современных японцах, в которых даже в преддверии третьего тысячелетия живет неистребимый и почти совершенно непонятый европейцами самурайский дух. «В этой стране, – говорил Котомура о Японии, – ничто не умирает и не исчезает. Я не слышал, чтобы где-либо еще так мирно уживались высочайшие проявления прогресса с традициями,  на первый взгляд кажущимися невероятно архаичными».

Не берусь судить, понял ли я досконально сущность этого духа (да и понять, как известно – значит упростить!),  к тому же и сам Котомура проявляет к культуре и истории России едва ли не больший интерес, нежели к культуре и истории собственной страны, а многое я воспринял именно с его слов. Во всяком случае,  нашу литературу Дзюэмон знает очень хорошо; он любит цитировать поэтов «Серебряного века», далеко не со всем творчеством которых знаком я, также как и многие из моих соотечественников (особенно, как я заметил,  Котомуре нравится Велимир Хлебников, и его он называет «самым японским из всех русских поэтов»). Но это я так, к слову.

И все же, будучи человеком из той страны, где к наследию веков относятся бережнее, чем едва ли не в любом другом государстве мира, Котомура является патриотом в лучшем смысле этого слова. Один из главных героев романа, Сэйго Такэути, во многом «списан» именно с Дзюэмона, которому также присущи определенный авантюризм в решениях, серьезное отношение к даваемому слову и зачастую малопонятный юмор.

Кстати. Разумеется, Такэути должен говорить по-русски не так складно, как это получается у него в беседах с Андреем Маскаевым и другими героями книги. Это, пожалуй, одно из немногих допущений, на которое, может быть, читатели посмотрят сквозь пальцы. Потом, оформление документов для выезда за границу в реальной жизни, как правило, происходит куда сложнее и дольше, чем в романе. Наконец, клана под названием «Акатацу» в японской мафии нет и никогда не было,  также как и не существовал в действительности пилот-смертник Кивата Дзётиин.

Зато многое из того, что неазиатам часто кажется безнадежно устаревшим, косным и даже попросту нелепым, происходило и происходит сейчас в действительности. Думаю, не зря обычный гражданин страны Восходящего Солнца Дзюэмон Котомура говорит, что Япония – это страна, в которой ничто не умирает и не исчезает.

 ЧАСТЬ 1. ЗЛОЙ ДУХ

ГЛАВА I

Что есть презентации – благословение, или же сущее проклятие нашего времени? Об этом я лениво раздумывал,  когда приходил в себя после пирушки, устроенной в центре «Хоккайдо-Сибирь»... Или наоборот, «Сибирь-Хоккайдо», если я, конечно, не ошибаюсь. В муниципальном культурном центре,  так вот... Процесс прихода в себя происходил отнюдь не дома, а, черт возьми, в квартире, по супружеской терминологии, посторонней женщины. Само по себе это,  конечно, не так уж и плохо, учитывая тот момент, что Танька все еще находится в командировке, но вот голова трещит, будто я выпил вчера не меньше литра неочищенного самогона.

Нет, конечно, я выпил, но относительно немного; да и повод был, что называется, лучше не придумать – Игорь Сорокин, мой компаньон, генеральный директор общества с конкретно ограниченной ответственностью, наконец-то добился для нашей фирмы статуса совместного предприятия...  Не так-то просто было все это устроить, но Игорь молодец.  Правильно он сделал, ничего, что теперь три четверти основных фондов будут принадлежать этому японцу,  зато стабильность и надежность Игорь нам обеспечил... Но и горазды же эти азиаты русскую водочку кушать! Правда, не все. Годзи, ихний босс, по-моему, даже к рюмочке ни разу не приложился. Зато другие двое, также как и сам представитель фирмы «Токида» в Новосибирске, как его... Сэйго Такэути,  называвший себя русофилом и неплохо говоривший по-русски,  глушили родимую не хуже нашей стороны...

Пожалуй, оно все ничего, и не первая презентация с выпивкой произошла в моей жизни, надо надеяться, и не последняя, вот только то, что я отправился после нее не домой, стало,  наверное, ошибкой. Но, принимая во внимание отсутствие Татьяны, вполне закономерной. И вообще – горбатого, надо полагать, действительно лишь могила способна исправить, да и то сомнительно. По крайней мере, проверять, насколько эта пословица верна, мне пока что не хочется.

Идти поутру домой, ожидая неминуемого и все же довольно привычного, скандала, а по появлении пред очи пусть неформальной, но практической, супруги выслушивать соответствующую случаю тираду – дело одно. Заведомо знать, что Татьяна появится не раньше завтрашнего вечера и потому идти спокойно, не испытывая угрызений совести – другое. Но когда подходишь к незапертой двери квартиры и обнаруживаешь, следы приехавшей раньше времени супруги – совершенно иное.

...Мое вынужденное знакомство с отдельными представителями милиции поневоле научило некоторым тонкостям поведения в подобных обстоятельствах. Заметив, что между дверью и косяком имеется неширокая щель, я не стал хвататься за ручку и врываться внутрь, а всего лишь аккуратно, через носовой платок (который надо было немедленно выбросить, поскольку пятна губной помады на нем как нельзя лучше уличали меня в прелюбодеянии), взялся за краешек дерматиновой обивки, чуть выступающий за габариты двери, и потянул на себя. Одного взгляда оказалось достаточно: посреди прихожей валялась одна из двух сумок – та, что поменьше, с которой Татьяна поехала в тот город, откуда мы не так давно были вынуждены слинять... Отсюда частично просматривалось все простое убранство кухни и единственной комнаты нашей квартиры, чистоту и порядок в которых ценой неимоверных усилий поддерживала моя «гражданская супруга». Но то, что я увидел сейчас, заставило подумать о справедливости закона неубывания энтропии – замкнутая система всегда стремится к хаосу. Проще говоря, состояние внутренней обстановки вызвало невольную мысль о том, что если во время моего отсутствия в  доме устроили не шимпанзе оргию, то, по крайней мере,  царские жандармы обыск, как это описывалось в литературе о большевиках.

Я три раза крикнул «Таня!», ощущая похмельную боль в затылке. Тишина.

Новости, однако... Я взглянул на часы. Без четверти восемь.  Пятница. Не тринадцатое, но денек явно еще тот... Зазвонил телефон. Дудки! Еще не хватало входить сейчас внутрь.

Телефон. Так, соседи, живущие по обе стороны от нашей квартиры уже убежали задарма вкалывать на свои оборонные заводы, да и вообще – домашних телефонов у них пока нет...  Вот если только за четвертой из выходящих на площадку дверей кто-то сейчас находится...

Мне не очень хотелось звонить в эту квартиру: там жила полусумасшедшая дамочка лет тридцати пяти с такой же, как она, дочкой, зачатой явно после хорошей пирушки. Эта тетенька постоянно таскалась к моей жене, беря «на часок» то мясорубку, то шило, то еще какую-нибудь дребедень, которую потом сама не приносила, и Танька, когда нужная вещь срочно требовалась в доме, посылала меня к соседке с поручением возврата. Та страшно радовалась моим визитам, но искала взятые вещи страшно долго; то вставала на табурет, то нагибалась, заглядывая под стол, а ношеный халат застегивала лишь на среднюю пуговицу, и потому я волей-неволей обращал внимание на ее отвислую грудь и кривоватые ноги, чем соседка постоянно пыталась меня соблазнить. Если добавить к этому почти постоянный перегар, от которого можно было окосеть, находясь в сотне метров от нее, то ничего удивительного, что эти попытки всегда оказывались более чем тщетными. На подобное создание я мог бы залезть разве лишь после полугодового воздержания и принятых внутрь граммов шестисот-семисот.

Она оказалась дома, одетая, как всегда, в застиранный халат с минимальным количеством пуговиц. Перегара на этот раз я не ощутил. Мы поздоровались: я, соблюдая деловитость, она, как всегда, кокетливо.

– Позвонить можно? – осведомился я. – Не могу в квартиру попасть.

– Конечно, – откликнулась соседка (черт, как же ее звать-то?) и пригласила пройти.

– Здрасьте, дядя Андрей, – промяукала ее бедолага-дочь.

– Привет-привет, – рассеянно отозвался я.

– А я слышала, как к вам сегодня ночью приходили, – вдруг сказала девочка. Я насторожился.

– Ночью? – переспросил я. – Во сколько?

– Не знаю. Темно было. Я голоса слышала, потом что-то стукало.

– Ну, может быть, примерно, помнишь? В час ночи? В пять утра?

– Откуда я знаю, – развела руками девчонка. В свои без малого тринадцать лет она все еще училась в третьем классе школы для олигофренов и, насколько я знал, не умела определять время по часам...

– Ей это приснилось, – встряла мамаша. Она поставила телефонный аппарат на тумбочку и села рядом в кресло,  закинув ногу на ногу.

– А вы сами ничего не слышали? – осведомился я, стараясь,  чтобы мой взгляд не падал на голые ляжки. Тем более, что смотреть на них с похмелья, да еще после проведенной бурной ночки с красивой и жутко страстной женщиной было тошно вдвойне.

Соседка повела плечами.

– Я хорошо сплю, – произнесла она, изо всех сил стараясь вложить в эту фразу двусмысленность.

Я промолчал и стал набирать номер. Разумеется, не 02 – там обычно копаются долго, а напрямую нашего райотдела.

– Ограбление, – сказал я без долгих предисловий. – Частная квартира, адрес... И исчезла хозяйка... Говорит хозяин. Да. Фамилия моя – Маскаев... Мас-ка-ев. Да...  Андрей Николаевич.

*  *  *

В позапрошлом году, когда я с трудом сумел вырваться с Северного Кавказа, куда меня отправили в командировку аккурат в самом начале известных событий, возвращение домой омрачилось тем, что я оказался без работы – на заводе все почему-то преисполнились уверенностью, что меня либо пристрелили, либо взяли в заложники, или же я отравился газом во время той страшной катастрофы на местном химзаводе.  Эта уверенность перешла в полную убежденность, когда я позвонил Татьяне и сообщил, что скоро приеду с военным эшелоном, но вместо этого пропал в Ченгире без вести. К слову говоря, Таня не верила в то, что я погиб и, надо думать, правильно делала. Зато мой начальник слегка опешил,  когда я заявился на работу и потребовал зарплату вместе с отпускными. Он сразу же начал мямлить насчет того, что опять пришлось сократить штаты, а за счет кого это было проще сделать?.. Произвол, конечно, но коллектив, по его словам,  мог не понять, если бы шеф оставил в отделе «мертвую душу», а уволил Ирину Семеновну с тремя детьми и мужем-алкоголиком,  или Федора Силантьевича, которому осталось полгода до пенсии... И вообще, парень, а что тебе делать на заводе?  Зарплату по полгода ждать?

Действительно. Зачем мне это сомнительное счастье? Я все же вытряс из администрации немного денег, потом оформил себе загранпаспорт и, подобно тысячам себе подобных, начал мотаться за тряпьем в Китай. Через полгода я открыл «точку» на барахолке и купил подержанные «жигули».

Скоро начались наезды. Нет, не рэкетирские – с этой ордой я всегда умел ладить, тем более, что у меня почему-то всегда было немало хороших знакомых среди местной гопоты. Словом,  три шкуры «контролеры» с меня драть не стали, ограничились одной, да и то не в полной мере... На меня наехали господа Лоскутовы – папа-прокурор и его доча, на которой я когда-то имел несчастье быть женатым. Они потребовали, дабы я оформил законным путем лицензию и начал платить налоги с фактического дохода. Конечно, Ивану Сергеевичу, моему бывшему тестю, глубочайшим образом плевать было на то, плачу я налоги или нет, но Валька, которая и раньше-то получала от меня не так много (сколько может зарабатывать в наше время простой инженер?!), будто бы ощутила нехватку алиментов и подняла бучу. Я знал, что она живет, не будучи расписанной,  с породистым бультерьером и не слишком чистым на руку следователем, который катается на «форде» и совсем не торопится с усыновлением нашего с Валькой отпрыска, а посему сделал вывод, что моя бывшая супруга просто захотела восстановить «справедливость»... Лучше уж разрешала бы мне пусть изредка, но проводить время с сыном!

Ладно. Я испытывал к Лоскутову нечто вроде глубокой благодарности, в первую очередь за то, что он здорово помог,  когда я влип в очередную историю, хотя господин прокурор мог бы этого и не делать. И с бутылкой фирменной водки  отправился к бывшему тестю на переговоры. Результатом их стало то, что я просто начал отдавать определенную денежную сумму лично Вальке, продолжая свой «дикий» бизнес.

Но бабе-дуре этого оказалось мало. Через своего сожителя она добилась-таки того, чтобы меня однажды взяли к ногтю и заставили зарегистрироваться как частному предпринимателю.  Что я и был вынужден сделать.

Как и следовало ожидать, мороки у меня стало больше, а денег, естественно, меньше – козе понятно, что в нашей стране заниматься легальным бизнесом, не имея близких друзей в руководящем звене мафии и правоподавительных органов – дело дохлое. Валька могла радоваться – официальные алименты, которые ей стали переводить, оказались раз в пять меньше тех отчислений, что платил я после переговоров с Лоскутовым.

Словом, чем дальше, тем все увереннее я катился к разорению.  Но свернуть бизнес окончательно и «эмигрировать» в Новосибирск мне пришлось по другой причине.

К представителям органов внутренних дел я никогда не питал теплых чувств. К настоящим преступникам, как-то: ворам,  убийцам, насильникам – тем более. Но мелкие жулики, к каковым и я, чего греха таить, иногда принадлежу, на мой взгляд, не заслуживают серьезного порицания, поскольку всего лишь успевают что-то оставить себе прежде, чем это у них отнимет государство... Но не претендую на истину в последней инстанции, да и дело-то не в мелких аферистах.  Просто однажды получилось так, что я сдал органам одну серьезную команду, пытавшуюся отправить кавказским сепаратистам сильно устаревшее (но, как я потом узнал,  вполне боеспособное) ядерное оружие. Сдал я их не кому-нибудь, а лично бывшему тестю, который, что вполне понятно, сделал все возможное, чтобы моя фамилия нигде не засветилась. Иначе – мы оба отдавали себе в этом отчет – Валька уж точно никаких алиментов бы не дождалась: почему-то в нашем законодательстве еще нет статьи, согласно которой можно взыскивать деньги с покойников.  Но то ли кто-то догадался о моей причастности к пресекновению деятельности упомянутой команды, то ли просто подумал, что я слишком уж большой везунчик, раз удрал тогда из дурдома и избежал расправы, а возможно, еще по какой-нибудь причине, но меня принялись натурально выдавливать из города. Сперва какая-то скотина облила аккумуляторной кислотой еще не распакованное тряпье на складе, которое нужно было как можно скорее продать;  потом она же (или, может быть, другая) перебила все стекла в машине, а после этого Таньку стали донимать анонимными звонками, угрожая насилием над ее личностью. С подобным я как-то уже сталкивался, когда пытался посредничать в торговле медью, но сейчас за меня взялись куда как серьезнее. Я практически свернул бизнес, продал гараж и тачку, но эти сволочи не унимались; то камень в окно прилетит, то на двери напишут что-нибудь относительно моего пребывания на том свете в самом ближайшем будущем. А то и относительно Танькиного пребывания в тех же самых краях и в то же самое время.

Таню можно было понять; она многого натерпелась за те годы, пока жила со мной: и длительных отлучек без объяснения причин, и нередких выпивок вне дома, а то и неприятностей по отношению к ней из-за моих делишек... Пару раз она почти что застукивала меня на другой женщине, но, поскольку и сама, в свою очередь, не являлась ангелом с нимбом вокруг белокурой головки, то эта пара случаев как-то не оказала существенного влияния на наши дальнейшие отношения. Тем более, что как мои, так и ее походы «налево» со временем вроде бы прекратились. А незадолго до этих наездов мы даже подали заявление в соответствующую инстанцию, но так и не дождались результата – пришлось уезжать. Тем не менее, с той поры я настолько свыкся с мыслью, что у нас настоящая семья, что  иначе, как женой, Таньку не называл. И плевать мне было на  отсутствие свидетельства о браке.

Но в тот момент я оказался для Тани очень опасным жизненным спутником, а посему, после долгих и тяжелых разговоров, было решено уехать. Причем обоим: расставание никак не входило в наши планы; слишком уж много соли слопали мы вместе... Что ж, я считал, что оценил подобный поступок по достоинству,  хотя, если подумать, у Таньки, как и у меня, здесь не имелось ничего и никого, что могло бы держать нас в этом городе подобно мертвому якорю.

Новосибирск я выбрал, скорее всего, потому, что знал его неплохо – учился здесь в водном институте на дневном отделении. Итак, однажды мы с Татьяной купили билеты на поезд и... Не знаю, пусть это звучит достаточно громко, если не просто смешно, но я в какой-то момент понял, что примерно чувствовали эмигранты, отправляясь в новые места. Во всяком случае, наши билеты тоже были взяты только в одну сторону.

 *  *  *

 – Так вас ограбили? – недоумение на лице этой курицы казалось вполне искренним.

– Похоже на то, – процедил я.

– А... Танюша? Она ведь куда-то уехала?

Танюша... Хотел бы я знать, где она сейчас находится...

Я молча пожал плечами и спросил:

– Вы имеете в виду – в командировку, три дня назад?

– Ну, значит в командировку... Наверное, когда я в  понедельник, кажется, столкнулась с Таней на площадке. Я хотела попросить четвертинку хлеба в долг, но Таня явно куда-то спешила с двумя сумками сразу, лишь на ходу извинилась и сказала: «не сейчас, Зоя, мне надо бежать,  машина ждет».

Зоя, значит. З. О. Я. – «Змея Особо Ядовитая»... И любопытная – покоробило ее, надо полагать, что Таня не поставила соседку в известность насчет своей командировки.  Но правильно, машина ее ждала – это я тачку поймал, чтобы отвезти Таню на вокзал; не в гортранспорте же трястись супруге менеджера?

– Вы случайно, не обратили внимания, никто к нам вчера не приходил?

Змея Особо Ядовитая потупила глазки, увидела свои голые ляжки и попыталась прикрыть их полами халата. Впрочем, от этого движения картина скромнее не стала. Скорее, наоборот.

– Не обратила внимания... Или просто не запомнила... Вы знаете, я иногда вспоминаю подробности не сразу. Может,  ближе к вечеру вспомню.

Нет, соседку можно выносить только в малых дозах. Даже трезвую.

Я поблагодарил и поднялся.

– Милиция еще же не приехала, – заметила Зоя.

– Ничего. Встречу у подъезда, – сказал я, думая, успею ли добежать до киоска и купить пива. Водка вечером и шампанское ночью – не самый лучший в мире коктейль, даже если пьешь водку на фуршете с доброжелательными японцами, а шампанское – в постели с обворожительной переводчицей...

 *  *  *

 С Игорем Сорокиным я познакомился в армии. Он был моим «дедом», и именно меня он обучал работе по обслуживанию капризных сервомеханизмов пусковой установки, поскольку, по разумению комроты, именно мне Сорокин должен был сдавать дела, уходя на дембель.

Армейские традиции – дело суровое. Сорокин не скрывал своей радости от того, что на смену ему кидают не какого-нибудь горца-джигита, а недоучившегося инженера,  который отличает аккумулятор от стабилизатора, но это не мешало ему время от времени проводить среди меня «воспитательную работу». Однажды, уже ближе к его дембелю, я пообещал Игорю, что не поленюсь после службы приехать в гости и порвать его физиономию на британский флаг.  Обещание свое я сдержал, но драка окончилась довольно быстро – моя злость за полтора года стала какой-то бледной, а Сорокину, надо полагать, тоже не слишком хотелось воевать.  Посему мы хорошенько спрыснули встречу, да так, что нас обоих потом подобрала хмелеуборочная машина и доставила прямиком в вытрезвитель.

А когда мы с Татьяной приехали в Новосибирск, обменяв квартиру и начав все с нуля, новая встреча бывших сослуживцев во многом решила мою судьбу. Поначалу, правда,  лишь в отношении работы. Игорь Сорокин, работая на Новосибирском химзаводе, отпочковал от вялодышащего предприятия кооператив, который с течением времени реорганизовал в закрытое акционерное общество. Нисколько не сомневаясь в успехе своего дела, он затеял производство всевозможных лаков и красок, что при тотальном дефиците в период конца перестройки позволило ему развернуться и даже открыть собственный цех.

Однако, его идея насчет выпуска фирменной продукции быстро закончилась пшиком. Рынок со временем заполнился, и граждане с куда большей охотой покупали широко разрекламированную «Тиккурилу», чем почти никому не известную краску с торговой маркой «Коршун».

В то время, когда Игорь стал работать в убыток, я уже трудился в его фирме несколько месяцев. Мы оба пахали как негры на плантации, он – будучи генеральным директором, я – в качестве менеджера, и лишь изредка позволяли себе расслабиться за рюмкой чая – либо он приходил с женой ко мне, либо мы с Татьяной навещали квартиру Сорокиных.

Производство красок мы почти свернули и взамен стали реализовывать чужую продукцию. К сожалению, в торгово-закупочный бизнес мы кинулись поздновато, и если бы не случайно встретившаяся мне бывшая однокурсница, дело для фирмы могло кончиться плохо.

Строго говоря, однокурсницей моей Лена Кирюшина была всего лишь год, обучаясь в одной группе со мной судоводительской специальности. Впрочем, насколько я знал, Лена вовсе не горела желанием получить диплом инженера-водника, чтобы потом несколько лет стоять за штурвалом самоходной баржи в воняющей соляркой робе, или сидеть в прокуренной диспетчерской какого-нибудь грузового порта,  расположенного у черта на рогах. Вообще, Лена собиралась поступить в университет на филфак и специализироваться по восточным языкам, но не добрала, кажется, всего лишь одного балла, а в «водник» поступила, чтобы не терять время и заодно попытаться оказаться на практике в Амурском пароходстве – попробовать проникнуть, пусть ненадолго, в Японию или, хотя бы, в Китай.

Девчонкам несколько проще выкручиваться в период между школой и последующими занятиями – парни должны лавировать еще и относительно военкоматов. Потому что если уж суждено загреметь в армию, то надо сделать так, чтобы это произошло не в самый неудобный момент... Я, кстати, в точности повторил скороговорку: лавировал, лавировал, да не вылавировал: в горьковский «водник» я попасть не сумел,  потом удрал на Иртыш, а оттуда меня через систему рабфака направили в Новосибирск, откуда я и загремел-таки на срочную службу, не успев толком начать учебу на втором курсе... Что касается Лены, то не попав с первого захода в универ, она решила поступить в водный институт, куда наплыв был не слишком велик – отсутствие военной кафедры и перспектива служить рядовым прельщала не многих парней-абитуриентов.  Лена всеми правдами и неправдами попала на судовождение, где женского пола всегда оказывались считанные единицы.

В отличие от меня она жила с родителями, но познакомился я с ней в общаге, когда там проходила очередная дискотека.  Мы с ней тогда несколько раз потанцевали, потом я сделал попытку затащить ее в свою комнату, но попытка сорвалась – Ленка сыграла в неприступность. Но впоследствии я понял, что она тогда не играла – через пару недель я имел удовольствие услышать в постели ее девичий писк, плавно перешедший в женский. Удовольствие это было тем более полным, поскольку до Ленки у меня не было ни одного подобного случая.  Дальнейшие наши отношения были недолгими, но довольно бурными. Ейный папаша, сам напоминающий не то китайца,  не то японца, полушутя-полусерьезно называл меня «зятьком», да еще я случайно услышал, как ее мама сказала кому-то:  «кажется, они нашли друг друга. Я слышала, что если у двух людей одинаковые глаза, то им будет хорошо вдвоем».

Не стану утверждать, что эта фраза меня сильно задела – связывать себя брачными узами мне тогда абсолютно не  хотелось, но мы с Ленкой действительно были чем-то похожи друг на друга, пусть я сам – выходец из Татарстана, а она – сибирячка в энном поколении – ее родители приехали в Новосибирск откуда-то с Дальнего Востока. Просто у меня и у нее отцы имели явные азиатские корни, но, надо полагать, из разных краев.

Не знаю, Ленкина ли внешность тому причина, но, как я уже говорил, она увлекалась культурой стран Юго-Восточной Азии.  Еще в школе Кирюшина изучала китайские иероглифы, знала несколько японских выражений и, казалось, понимала, о чем говорят между собой населяющие общагу немногочисленные корейцы и вьетнамцы. Поскольку мы тогда крепко дружили, то и я поневоле приобщился к отзвукам Ленкиного увлечения, а однажды даже притащил к ней сувенир, который в свое время выклянчил у своего бати. Это была бамбуковая лакированная трубочка, видимо, довольно древняя, с выжженными на ее поверхности иероглифами. Отец говорил, что эту вещицу ему презентовал какой-то китаец, когда батя в молодости работал на судах Амурского пароходства и волей-неволей общался с коллегами-китайцами, ходившими по Амуру на утлых пароходиках, практически все из которых носили название «Ветер с Востока» и отличались только номерами. Вот капитан одного «Ветра с Востока» и подарил бате эту штучку в обмен на что-то исконно русское: то ли набор матрешек, то ли бутылку водки...

Я попросил Лену перевести иероглифы, но она сказала, что не понимает их начертания, а спустя какое-то время в наших отношениях что-то произошло – то ли ей перестало нравиться мое поведение, то ли еще что... Словом, мы начали то и дело серьезно ругаться, и Ленка порой более чем прозрачно намекала, чтобы я отстал от нее. Дело как раз шло к летней сессии, для особо успевающих студентов готовилась первая ознакомительная практика на судах с заходом в порты Японии (куда как раз и стремилась мадемуазель Кирюшина больше, чем кто-либо на потоке). Я же,  находясь в некотором расстройстве,  плохо отработал зачеты, с опозданием вышел на экзамены и даже завалил самый главный по тем временам – «историю КПСС». Ну, а с такими показателями я не то что на Японию – вообще на «ознакомиловку» не мог рассчитывать, и меня, как и других «отличившихся», закинули в так называемый «стройотряд» – всю летнюю навигацию я таскал на горбу мешки и ящики в Осетровском порту Ленского пароходства за гроши. И находил юмор только в каламбуре – пока Лена купалась в Японском море, я купался в Лене. Хотя и постукивал при этом зубами.

Потом меня забрали в армию, мы написали друг другу по три-четыре бестолковых письма, и все... На какое-то время я позабыл о существовании Лены Кирюшиной, возможно, даже и не узнал бы ее, даже столкнувшись нос к носу, но не зря говорят, что любое создание слабого пола никогда не забывает своего первого мужчину и при случае радо вспомнить свое грешное прошлое. И не только вспомнить.

 *  *  *

 К тому моменту, когда прибыли мрачные люди в милицейской форме, я уже частично справился с похмельным синдромом.  Сержант по требованию старшего оперативника пригласил понятых, среди которых оказалась и Змея Особо Ядовитая,  после чего мы все прошли внутрь квартиры.

Первыми в комнату заглянули милиционеры, но почему-то замешкались на пороге. Я попытался протащить свой взгляд через их плечи, и натурально обомлел: у дальней стены,  привязанная к креслу и с обмотанной каким-то тряпьем головой, сидела женщина, находящаяся явно без чувств;  судя по знакомой одежде, это была не кто иная, как Татьяна.

ГЛАВА II

В конце этой зимы дела в фирме шли, прямо скажем, дрянь. В какой-то момент я понял, что устал от бизнеса – я действительно не получаю кайфа от подобной сумасшедшей работы, а когда она еще перестает приносить ощутимый доход,  поневоле затоскуешь по инженерским временам. С Танькой у нас после переезда начались свары и склоки. Там у нее имелись хоть какие-то подружки, здесь же она была вынуждена все свободное время пялиться на мою физиономию, где явственно читались два слова «денег нет». И, честное слово, я уже на полном серьезе подумывал сказать Игорю прости-прощай и приступить к работе либо на флоте, либо где-нибудь в снабжении.

... – Привет, – вдруг услышал я женский голос, когда стоял у прилавка в гастрономе и решал непростую задачу – сколько взять: сто грамм с закуской или сто пятьдесят со стаканчиком пепси.

– Привет. – Я озадаченно взглянул на красивую высокую незнакомку в норковом свингере и шляпке из того же меха. Она чуть заметно улыбалась.

– Не узнаешь, что ли? – последовал вопрос.

Ленка!!

– Извини, действительно не признал, – произнес я, глядя на нее с изумлением. Может, норковый мех сыграл свою роль,  может, что еще, но даже имея перед глазами только лицо, я готов был поклясться, что со времени нашей последней встречи Кирюшина, и тогда отнюдь не дурнушка, чертовски сильно похорошела. Передо мной стояла женщина в самом, что называется, расцвете.

Чем бы ни была вызвана тогдашняя размолвка двух не наживших ума тинэйджеров, сегодня казалось глупым устраивать выяснение отношений. Но просто поговорить можно было. Оказалось, что некоторым количеством времени мы оба располагаем, а посему я похоронил мысль заглотить каплю крепкого в одиночестве,  предпочтя бокал шампанского в обществе бывшей однокурсницы.  Итак, из гастронома мы перебрались в кафе.

– Чем занимаешься в свободное от отдыха время? – поинтересовался я, глядя на прикид собеседницы. Инженеры и филологи, работающие по специальности, в меха не одеваются.  Если только не находятся у кого-нибудь на содержании, но,  если так, то какой смысл вообще работать?

Но Лена работала. И при этом по специальности.

– Перевожу с восточных языков, – произнесла она. – Я тогда вернулась с практики, где, кстати, Японию мы толком и не видели, а большую часть времени проводили в машинном отделении по уши в мазуте, и поступила-таки в универ.  Закончила. Опять съездила в Японию. Побывала в Китае,  Корее... Теперь пристроилась тут при центре «Сибирь-Хоккайдо», так называемом «Японском доме». Новосибирск и Саппоро все же считаются городами-побратимами.  Делегации приезжают иногда, спортсмены, фирмачи... Даю частные уроки детям из относительно богатых семей, тексты перевожу, в основном, инструкции к бытовой технике.  Отдыхать, словом, некогда. Иначе конкурентки все заберут.

Я, в свою очередь, рассказал, что тоже бывал на территории «великого южного соседа», только при несколько иных обстоятельствах.

– Замужем? – как бы просто так поинтересовался я.

– Нет, – ответила Лена. – Я слишком ценю свободу и независимость, чтобы вешать на шею супруга. Работа мне нравится, и зарабатываю я достаточно. Выйдешь за богатого – станешь приложением к мужчине. За бедного... Зачем, спрашивается, делить свои доходы с кем-то еще?

– А если за равного?

– С равным я и без штампа в паспорте встречаюсь, когда сама этого хочу, – недвусмысленно ответила Лена. – А ты как?

– Я в разводе, – сказал я. И это было чистейшей правдой.

Еще пара-тройка вопросов и ответов, и мы, пожалуй,  разбежались бы по своим делам, но Лена неожиданно сказала:

– Кстати, о птичках. Сейчас в городе находятся какие-то интересные японцы, которые ищут, как я понимаю, свободные производственные площади. Ты, случайно, с легкой или пищевой промышленностью никак не связан?

– Связан, и даже очень. Правда, не совсем чтобы с легкой или пищевой, но все же...

– А с какой именно?

– У нас с компаньоном небольшая фабрика по производству краски. – Говоря это, я несколько кривил душой, потому что захудалый цех размером с пяток капитальных гаражей фабрикой мог назвать лишь человек с очень большой фантазией.  Как у меня, например.

– Ух ты, так это, может быть, то, что им надо! Давай обменяемся визитками, а завтра ты перезвони мне... Или я тебе – кто раньше успеет: или ты переговорить с компаньоном, или я со своими японцами. О'кей?

– Какие могут быть разговоры... Значит, завтра?

– Да, где-нибудь в середине дня.

Я, конечно, ни в коей мере не надеялся, что из последующих переговоров выйдет что-нибудь путное, но почему ж не воспользоваться возможностью...

Лена взглянула на часы.

– Ну, мне пора, – улыбнулась она. – Думаю, еще встретимся.

Стрельнув напоследок в меня своими черными азиатскими глазищами, Лена умчалась – преподавать, переводить, или делать что-то еще в этом духе... До ужаса деловая женщина. А я заказал еще один бокал шампанского и почти залпом опорожнил его – у меня здорово пересохло в горле.

 *  *  *

 – Так, ну а вы сами где были? – старший опергруппы, майор милиции по фамилии Виноградников, смотрел на меня,  буквально буравя своими близко посаженными серо-стальными глазками. Татьяна, уже пришедшая в себя, внимала.

Черт! Теперь я понял, что погорячился, решив связаться с органами. Надо было позвонить Игорю, чтобы он подогнал кого-нибудь из «братвы» – тем, по крайней мере, абсолютно плевать, где я мог провести ночь. Не находился дома?.. Ну и что? Засаживал «левой» бабе?.. Имеешь полное право...

– Я поехал после презентации в гости, – начал я, – поглядывая на понятых, которые, сидя в нашей квартире,  проявляли неподдельный интерес к происходящему. Понятым,  кроме Змеи Особо Ядовитой, накинувшей по случаю такого дела странного вида ферязь, был какой-то плохо знакомый мне мужик с первого этажа. Свинья, даже не разулся! Менты на работе – им нечего в тапочках по хате ходить, а этот, понимаешь ли,  гражданский долг выполняет... С Зоюшкой на пару – ишь, уши развесили!

– В гости. Так, это интересно. И, если я правильно понял,  остались в гостях до утра? Так?

– По форме – верно, по содержанию – нет.

Виноградников долго напрягал мозги, пытаясь сообразить, о чем это я.

– О чем это вы? – гаркнул он наконец.

– Извините, как вас по имени-отчеству? – вежливо осведомился я.

– Степан Леонидович...

– Степан Леонидович, если вас интересуют мои свидетельские показания, то я хотел бы поговорить без понятых. – Эту фразу я произнес достаточно твердо.

Похоже, Виноградников внял. Он, к величайшему сожалению развесивших уши понятых, перестал донимать меня вопросами не по существу, и обратился к одному из своих:

– Скоро закончите?

Видно было, что ему эта история не очень нравилась. Банальное ограбление (или кража – пусть следствие разбирается) плюс угроза жизни хозяйки квартиры... Да, новосибирской однокомнатной квартирой, как и прежней, владела именно Татьяна. На всяческую жилплощадь с момента моего развода с Валькой у меня не было вообще никаких прав – потеряв сдуру комнату на подселении, тогда я кантовался по общагам, а потом приблудился к Таньке, которая точно так же, как и моя бывшая женушка, выставила своего благоверного за дверь...  Если уж я настолько «прекрасный» семьянин, которого Таня терпит уже не первый год, то представляю, за какое сокровище она в свое время выходила замуж.

Когда Виноградникову ответили, что почти все уже сделано, он достал бумагу и ручку и потребовал продиктовать список вещей, которые исчезли из квартиры. Мы с Таней нудными голосами стали перечислять, ужасаясь своему спокойствию:  золотые украшения, доллары США на сумму девять тысяч сотенными (с указанием номеров купюр, которые на всякий случай я переписал – пусть только эти суки попробуют теперь потратить хоть одну бумажку!), газовый пистолет «вальтер», набор псевдоантикварного столового серебра...  Вроде бы, все. Телик и видик, автоматическую стиральную машину и импортный унитаз воры с собой не унесли, а больше ничего ценного в доме у нас не имелось – не так уж богато живут менеджеры, как это иной раз себе представляют! У нас сперли буквально все сбережения, которые мы сумели сохранить после переезда в Новосибирск, правда, штуку баксов уже успели потратить с той поры, и теперь я страшно жалел, что не потратили и все остальные.

Хотя бы в тот момент, когда приходилось кое-как сводить концы с концами по причине наших с Игорем неудач на предпринимательском поприще.

...После ухода милиции мы остались вдвоем в пустой квартире.  Теперь можно было прибирать – все следы эти ищейки, по их словам, прочитали. Вопрос только в том – а что они,  собственно, поняли?

Таня почти не разговаривала со мной – еще бы, такой стресс пережить! И она совершенно уверена, что во всем виноват, как всегда, именно я, и больше никто. Конечно, она-то, приехав пораньше, летела домой как на крыльях, полагая, что я, как умная Маша, уже лежу в кроватке (при этом, разумеется,  один!) и, посасывая большой палец левой ноги, вижу десятый сон.

Супруги! Никогда не возвращайтесь из командировок раньше времени, если не желаете неприятных сюрпризов!.. Имей место классический случай с посторонней женщиной, то тогда, возможно, все оказалось бы проще. Но представьте ситуацию, когда вы приходите заполночь домой, а дверь открыта, и в квартире вместо «гражданского мужа» орудуют два типа в темных колготках по тридцать ден на головах, от такого с кем угодно стресс может случиться. Особенно,  если вас тут же хватают, вяжут, заклеивают скотчем рот и обматывают лицо старыми домашними штанами... А тут еще и вполне понятная тревога за мужика – уж не валяется ли он,  бездыханный, в ванной? Поневоле сознание можно потерять.

Где на самом деле валялся я в этот час, об этом Тане лучше никогда не узнать. Н-да... Походило на то, что нашу хату просто некоторое время «пасли», а когда дождались благоприятного момента, «бомбанули». Хозяйка в командировке,  а хозяин, будучи подшофе, скорее всего, до дому просто не дойдет – угодит, например, в трезвяк, а то и в больницу – мало ли в городе дураков, что глумятся над пьяными!..  Правда, «дураки» ко встрече со мной уже вполне могли готовиться – зачем рассчитывать на случайность... Так что вариант с Ленкой, что вполне вероятно, спас меня от очень серьезных неприятностей.

Вот только Таня, что вполне справедливо, с этим вряд ли могла согласиться.

 *  *  *

 Господа иностранцы не погнушались прийти в офис фирмы «Коршун». Сперва, разумеется, они изъявили желание посмотреть на нашу «фабрику» и, пока Игорь возил их за город, на старую базу дорожно-строительной организации с незапоминающимся названием, где мы пытались развернуть производство, я сидел как на иголках, будучи уверенным, что люди из страны Восходящего Солнца, едва взглянув на древние емкости и измазанных краской работяг, чей перегар не в силах заглушить даже аромат растворителей, сразу же попросятся на свежий воздух, где поспешат распрощаться с генеральным директором этого вертепа, чтобы больше никогда в жизни не иметь дел с предприятиями, подобными «Коршуну».

Как ни странно, мои мрачные предположения не оправдались.  Потомки самураев оживленно болботали, а Игорева физиономия так и лучилась радостью. Не знаю, что именно настроило японцев на оптимистичный лад, но именно с того мартовского дня дела у нас стали немного, но улучшаться. По крайней мере, на бумаге. Японская фирма «Токида» быстро прибрала «Коршуна» к рукам, выкупив контрольный пакет акций и заключив с Игорем какой-то хитрый договор. Я в подобных делах смыслю не слишком здорово, но Игорь бормотал что-то о серьезных нарушениях финансовой дисциплины, которые, как водится, помогли встать предприятию на ноги. И не прошло и двух месяцев, как азиаты заявили о желании буквально с потрохами купить нашу фирму, включая потроха генерального директора и потроха последнего подсобного рабочего. Игорь долго упирался, японцы настаивали на своем, но компромиссный вариант со временем нашелся – мы должны были переименоваться в «Токиду-С», стать предприятием со смешанным (на три четверти, правда, японским) капиталом, где по-прежнему бы заправлял Игорь, но все шаги согласовывал с приехавшим в Новосибирск представителем фирмы господином Сэйго Такэути,  довольно молодым человеком, очень даже сносно говорившим по-русски.

Излишне было бы добавлять, что все наши переговоры велись через переводчика, а нашим постоянным толмачом стала,  разумеется, Лена Кирюшина... И с ней я волей-неволей стал все чаще общаться и беседовать на темы, которые когда-то, в студенческие годы, интересовали и волновали нас обоих.

 *  *  *

 Потерянно слоняясь по квартире, мы еще раз проверили, что именно прихватили с собой ночные посетители, не забыли ли чего мы назвать Виноградникову.

Один из ящиков, в котором мы хранили свои безделушки (в основном, конечно, Танькины), явно подвергался досмотру. Но ворюгам вряд ли показались привлекательными обломки фарфоровых статуэток, тряпочные игрушки, бронзовый якорек и тому подобная дребедень. Все это, так же как и куча прочего барахла, находилось на месте. Впрочем, до меня потом дошло,  что куда-то запропастился Танькин несессер, используемый в качестве походной косметички, но исчез ли он именно сейчас, я затруднялся сообразить... Пришлось спросить, и Таня сказала, что несессер находится в другой сумке, а сумка – в камере хранения на вокзале. И как будто не хватало чего-то еще...

Телефон молчал. Молчал и пейджер, что было весьма странно – обычно этот кусок дерьма только и делает, что пищит,  бомбардируя меня всякой ерундой, включая Танькины напоминания, чтобы я не забыл пообедать...

– Тань, – позвал я. – Давай хоть поедим маленько, я сейчас сделаю что-нибудь.

– Ты ешь, мне что-то не хочется, – голосом умирающего лебедя сказала Таня. Мне действительно было жалко ее чуть ли не до слез, вот только когда она спросит, а где, собственно,  меня черти носили всю ночь, что я буду говорить?

– За хлебом надо сходить, – сказал я. – Ты пока...

– Послушай, – перебила меня Таня. – А ты-то сам,  собственно, где был?

Этого следовало ожидать...

– Ну... Я малость перебрал на этой презентации.

– Ты меня не удивил. – Танька, умеющая мгновенно переходить от одного агрегатного состояния к другому,  начала распаляться.

– И потом Саня Попов привез меня к себе, чтобы я не тащился через полгорода к нам на Учительскую, а немного очухался...  А этот жук вместо того и сам еще тяпнул, да и меня угостил... Так я и продрых до утра у него.

– Этот Попов еще и пьет?

– Он и героин колет, – сердито отшутился я.

– Тьфу, – с чувством сказала Таня. – Что делать-то будем?

– Так уже все сделали, – сказал я. – Единственно, может быть, не в милицию надо было звонить, а братве... Я думаю,  кто-то давно пас нашу хату, а тут и видят, что хозяев дома не ожидается, они и... Залезть в пустую квартиру для опытного ворья – пара пустяков.

– Все равно правильно сделал, что в милицию сообщил. Кто их знает, вдруг это та самая твоя «братва» нас обчистила... Они еще и часы мои, что ты подарил тогда, у меня с руки сдернули... – У Тани в глазах появились слезы.

– Ладно, – сказал я. – Скоро вернусь.

Я схватил сумку и помчался вниз. Меня занимал не столько хлебный вопрос, сколько нечто другое.

Подойдя к ближайшему таксофону, я набрал домашний номер Игоря. Трубку взяла Ира, супруга генерального.

– А, менеджер! – узнала она. – Вы там что – соревнование устроили, кто кого перепьет? Сроду же такого не было, чтобы Игореха в брюках спать лег!

– Так повод же... Вчера договор заключили.

– Да знаю уж... Тебе Игоря? Вон он, встает...

– Привет, – сипло сказал генеральный. – Как здоровье?

– Среднее, – произнес я. – Ты как до дому добирался?

– Как Одиссей в Итаку, – мрачно сказал Сорокин. – Но при этом очень смутно помню... На частнике доехал, свою-то тачку пришлось там, возле «Японского дома» бросить. Но эти самураи гор-разды тоже кушать...

– Не все же, – сказал я. – Их главный босс ничего крепкого, даже чая, по-моему, не пьет... Погоди, ты ведь уехал уже после меня?

– Да, ты же вроде пошел Лену провожать. Сказал, что вернешься. Ну, а я потом смотрю, тебя нет, народ расходится,  ну и решил, что ты домой уже поехал. И сам тоже двинул.

– Не помнишь, кто во сколько отвалил?

– Ну, босс вместе со своим холуем ушел сразу перед вами с Ленкой. Этот тип из областной администрации уехал следом за вами, потом, кажется, корреспондента унесли... Дольше всех Такэути сидел, он еще что-то переводить порывался Григорьеву, Пырьеву и этому, не знаю, кто он... Кидзуми его фамилия. Они там вчетвером выпили больше, чем все остальные вместе взятые. Вот они как раз дольше всех оставались, еще после меня сидели.

– А Мотояма?

– Этот, вроде бы, быстро набрался... Видно, наши дозы не для его организма, вот он и ушел почти раньше всех. А ты разве не помнишь?

Я пропустил этот эпизод, очевидно, потому, что именно в тот момент решил на все плюнуть и нарваться на приглашение Лены,  которая в этот вечер очень странно и даже словно бы со значением на меня смотрела... Да, тут мне было не до того,  кто именно из японцев в какое время покинул презентацию.

– Слушай, а Сашка Попов когда свалил и куда?

– Этот жук спер со стола бутылку водки и удрал домой – у него вечером, как всегда, сеанс одновременной игры.

Сашка Попов был личностью в «Коршуне», а теперь – в «Токиде-С» незаменимой. Хотя бы потому, что он лучше нас обоих разбирался в технологии производства лакокрасочных материалов. Однако, недавно дело шло к тому, что он вместе с цехом и работягами мог стать ненужным, но сейчас звезда его восходила, особенно после того, как японцы посулили закупить и установить в цехе новую современную линию. Один имелся у Сашки недостаток – мужик малость повернулся на компьютерных играх, по-моему, на этой почве его и жена бросила. Злые языки утверждали, что она наставляла ему рога как раз в тот момент, когда Сашка в соседней комнате рубился с коварными монстрами из «Дума» или «Дьюка», напряженно глядя в экран дисплея, давя на клавиши и азартно хрюкая при этом; плевать ему было на то, с кем жена, главное – не попасть под выстрел виртуального киборга...

Я сказал Игорю, что дома у меня серьезные неприятности, и вряд ли смогу сейчас выехать в контору. Сорокин явно помрачнел – видимо, он надеялся отлежаться до обеда,  отправив вкалывать меня. Затем я сказал, что мне надо изобразить так, будто бы я поехал к Сашке, с ним выпил и у него же заночевал. Игорь тут же все понял и гадко захихикал,  змей подколодный.

... Дозвониться до Александра вечером было достаточно проблематично – через воткнутый в телефонную розетку модем Попов часами бился с такими же, как он, фанатиками сетевых игр, но по утрам линия, оканчивающаяся Сашкиным аппаратом,  как правило, отдыхала. Так оказалось и сейчас – Попов уже встал и, видимо, завтракал – речь его поначалу оказалась невнятной. У меня даже отлегло, когда я услышал голос нашего главного технолога.

– А, ждорово, Андрэ! Как вчера посидели? До дому-то потом все добрались?

– В том-то и дело, что нет... Саш, я потому и звоню. У меня большие неприятности. Ты не можешь в случае чего поддакнуть,  что я будто бы заночевал сегодня у тебя?

– В принципе, можно... Только для меня ты скажи, где был на самом деле?

– На самом деле я был у бабы.

– Этого следовало ожидать, учитывая то, как она на тебя смотрела весь вечер...

– Выходит, ты понял, у кого?

– Еще бы! Только зря ты это, наверное... Уйдет от тебя Танька, как от меня Люська, будешь сам себе жрать готовить...

– Зато тебе теперь никто не мешает хоть до пяти утра резаться в твои игрушки...

– И это тоже так... В любом событии есть положительные и отрицательные стороны, как сказал один мужик, у которого умерла теща и ему пришлось раскошеливаться на похороны.

– У тебя потрясающее чувство юмора, – заметил я, думая,  что насчет похорон это он зря. – Только мне сейчас не до шуток.

– Догадываюсь. Неужели твоя взбрыкнула?

– Не совсем так, но надо принять превентивные меры.

– Понял... А что – она раньше времени приехала?

– Потом объясню, не по телефону, – сказал я. – До встречи.

– Пока, – растерянно сказал Саша.

Я положил трубку. Потом набрал номер Ленки. Длинные гудки...

Мне смутно казалось, что Ленка пользуется автоответчиком, но сейчас мне было не до размышлений на тему «почему не слышно пусть даже записанного голоса моей вновь обретенной подружки?» Меня больше занимало происходящее с Таней (и с нашей квартирой, но, принимая во внимание обстоятельства, в несколько меньшей степени).

Отсчитав гудков семь, я повесил трубку. Прикурил сигаретку и начал думать, что делать дальше, а думалось плохо. Но позвонить Ленке придется, пусть и позже.

 *  *  *

 – ... Помнишь, ты мне показывал бамбуковую трубку с иероглифами? – спросила меня Лена, когда в наших напряженных переговорах с японцами возник небольшой перерыв.

– Какую трубку? – стал вспоминать я, и тут до меня дошло. – А, эту... Китайскую, да?

– У меня есть большие сомнения в том, что она китайская, – сказала Лена. – Наверное, она все же японская.

– Но батя уверял, что ему ее китайцы подарили.

– Ну, подарить-то мог кто угодно, только, судя по описаниям, такие амулеты носили в старину не китайцы,  а японцы. Самураи. Принеси как-нибудь, покажи...

Потребовалось напомнить еще раз, прежде чем я принялся за поиски и кое-как нашел эту штуку. Лена стала ее разглядывать, и у нее слегка поднялись брови: – Да, это не китайское начертание... Это японское. Но очень-очень старое,  так сейчас никто не пишет...

– Очень-очень? – переспросил я.

– Да, – сказала Лена. – Так в Японии писали, если я не ошибаюсь, в шестнадцатом или семнадцатом веке, не позже.

– Ты в этом так уверена?

– Традиционная японская каллиграфия «сёдо» – «путь письма» – является одним из видов национального искусства.  Основных типов начертания иероглифов – пять. Здесь довольно характерная из этих разновидностей – «рэй-сё». Знаки, как ты можешь видеть, немного вытянутые и вычурные. Таким было начертание иероглифов в документах позднего средневековья,  иногда оно применялось для буквиц. Не самый архаичный стиль,  но и нельзя сказать, что современный – уже в семнадцатом веке он был вытеснен начертанием иероглифов в стиле «кай-сё». Писал, несомненно, мужчина. Женщины в те времена делали записи иначе, в виде «онна-дэ» – «почерк женской руки» – это, так сказать, предтеча слоговой азбуки-хираганы. Женщинам негласно рекомендовалось писать азбукой, мужчинам – иероглифами... Кстати, это не выжжено.  Это какая-то особая тушь, содержащая едкий компонент, а сверху трубка покрыта лаком, сваренным из панцирей крабов.  Типично японская штучка.

– Я поражаюсь твоей эрудиции... И что тут написано, если не секрет?

– «Храни меня, Аматэрасу-Оомиками»... Обращение к верховному синтоистскому божеству. И, похоже, подпись:  «Дзётиин Тамоцу». Видимо, Дзётиин – это фамилия хозяина.  Кстати, такие трубки-омамори могли использоваться как футляры для хранения каких-либо дорогих сердцу самурая вещей.

– Удивительно... Значит, внутри что-то может лежать? Как у крестоносцев – щепка от гроба Господня? Или как у странствующих рыцарей – волос любимой женщины?

– Ну, самураи не были столь сентиментальными, как европейские рыцари. Они хранили там письменные сведения о себе или еще каких-либо важных вещах. Но довольно редко.  Если хочешь, проверь. Впрочем, мне кажется, ничего там нет.

ГЛАВА III

Господин Годзи Токида (или, как они там у себя говорят,  Токида-сан) разразился довольно продолжительной речью,  поздравив всех присутствующих, имеющих отношение к как бы новорожденной фирме, выразил надежду на процветание хоккайдских красок на сибирской земле, пожелал всем русским и японцам мира и взаимопонимания, таких же,  какие имеют место в предприятии со смешанным капиталом «Токида-С».

Если честно, то в глубине души я чувствовал не то что досаду или обиду, но нечто отдаленно похожее. Как бы там ни было, в «Токиде-С» решающее слово теперь будет за японцами;  маркетингом и технологией командовать начнут опять же они,  нам останется, в основном, «грязь»: закупка сырья,  производство продукции, упаковка, отгрузка... Экологические и налоговые проблемы, само собой, тоже наши. Зато теперь снимались проблемы «крыши» – человек по имени Акира Мотояма очень уж уверенно говорил о том, что только честный бизнес,  без взяток и отчислений в криминальный «общак», станет теперь генеральной линией в деятельности фирмы... Не знаю,  не знаю... Если бы этот Мотояма, уезжая к себе в Саппоро,  забрал с собой наших пожарных, сэсовцев и прочих чиновников с рэкетирами, то ему, пожалуй, можно было поверить.

– Кто такой Мотояма? – шепнул я Игорю.

– Один из руководителей их службы безопасности, – ответил Сорокин.

– Интересно, как он собирается заменить собой нашу «крышу»?

– Черт его знает...

Дальнейший ход официальной части кое-что разъяснил на этот счет. Во-первых, Годзи являлся младшим Токида – его папаше,  директору фирмы, незачем было покидать головной офис для переговоров в Сибири. Во-вторых, не Акира Мотояма должен был улаживать все неофициальные дела, а некто по имени Кэнро Кидзуми, в чьей должности я не разобрался, но к словам которого явно прислушивались все японцы, даже сам Токида.  Все, кроме того же Мотоямы, казавшегося наиболее самоуверенным типом среди присутствующих иностранцев.

С ответной речью выступил Игорь. В сущности, он ничего нового не добавил к сказанному Токидой. Ленка по-японски трещала бойко, практически не задумываясь. «Самураи» слушали, кивали головами и выражали положительные эмоции.  Все, кроме опять-таки господина Мотоямы. Этот тип мне совершенно не нравился, и я был очень рад, что не ему Токида поручил стать своим «наместником» в Новосибирске, а вполне приятному молодому мужчине лет тридцати плюс-минус несколько, по имени Сэйго Такэути. Он совершенно не нуждался в услугах переводчика, отлично владея разговорным русским, правда, почти не выговаривая букву «л»... Посему в его устах некоторые слова звучали очень даже курьезно.  «Полка», например... Или «послать». Сам он просил, чтобы мы его называли Сергеем.

...Неофициальная часть презентации пришлась по душе как японцам, так и нашим. С некоторым удивлением я обнаружил,  что «самураи» больше налегают на водочку, соленые огурцы и жаркое, нежели на сакэ и закуски из морепродуктов. Впрочем,  когда я попробовал ихнюю «бражку» и закусил оную фаршированной кукумарией, то удивляться прекратил.

Труднее всех в плане выпить-закусить оказалось Ленке. Во всяком случае, переводить вслух с набитым ртом она и не пыталась, а поскольку ей приходилось говорить постоянно, то нетрудно понять, почему в ее тарелке практически не убывало.  Уж не потому ли у нее такая изящная фигурка?

Я после третьей не преминул заметить это. Лене, похоже,  комплимент ужасно понравился, и с этого момента я перестал обращать внимание на японцев и на моих сотрудников. Говорить с ней было трудновато – она все время оказывалась занятой,  но разглядывать... Черноволосая, темноглазая, с тонкими холеными руками, она была одета в фиолетовую блузку,  заправленную в черные облегающие брюки, и короткую жилетку без пуговиц. Эти брючки с застежкой на боку притягивали взгляды всех мужиков без исключения, и даже у японцев глаза становились круглыми как у котов, стоило Лене привстать или пройтись рядом со столом. Не буду врать – в одежде стиля «хочу прям щас» Ленку я никогда не видел (впрочем, на ней и скафандр выглядел бы неплохо), но сегодня Кирюшина впервые оделась настолько вызывающе. И, если она – сознательно или нет – нарывалась на приключение с моим участием, то ее усилия не могли пропасть втуне. Если кто и пропал, так это я.

Хотя даже и не именно сегодня. Еще во вторник я так, чтобы услышала Лена, сказал, что Татьяна укатила на неделю в командировку. Но вчера и позавчера дел оказалось столько,  что ни мне, ни ей, видимо, было не до глупостей. А вот сегодня...

Презентации, тем более когда собираются деловые люди,  обходятся без танцев, просмотра кинофильмов в полутемном помещении и других подобных мероприятий, повышающих уровень адреналина и прочих гормонов в крови. Поэтому подержаться за Ленкину талию мне удалось лишь разок – когда я сопровождал ее в курилку – Лена почти не курила, лишь изредка баловалась дамскими сигаретками. При этом у нее даже вредный процесс курения, зачастую вульгарно выглядевший у большинства женщин, смотрелся эротично. Губки мягко обхватывали фильтр, щеки, помогая делать неглубокую затяжку,  слегка западали, образуя маленькие ямочки, затем сигарета за временной ненадобностью удалялась, ротик, выдыхая дымок,  приоткрывался и при этом между губ почти намеком показывался кончик розового язычка... Губы покрывала помада коричневатого оттенка, но этот цвет, как ни странно, очень даже шел нашей переводчице.

– Ну что же, поздравляю, – сказала Лена. – Желаю успехов.  Кажется, вы добились всего возможного.

– Не знаю, как отблагодарить тебя, – произнес я искренне. – Ведь во всем этом твоя заслуга как-никак была изначальной.

– Это моя работа, – сказала Лена. Сигаретка, губки, дымок,  язычок...

– Я так думаю, что устроить для нас встречу с японцами все же несколько выходило за рамки твоей работы.

– Ну, в общем, да. Но, с другой стороны, чем больше контактов у делегации, тем дольше она здесь пробудет,  следовательно, тем лучше я заработаю. Но если это тебе помогло, то я тоже рада.

Сигаретка, губки, дымок, язычок...

– Все равно я тебе обязан, – настаивал я. – Хотя бы шампанским и шоколадом...

– И несколькими бутербродами, – вдруг сказала Лена. – После этих презентаций и фуршетов я всегда страшно хочу есть... И устаю. А мне же никто не готовит.

Н-да, в ход уже пошли более чем прозрачные намеки.

– Надеюсь, эти самураи нас скоро отпустят, – произнес я.

– Хорошо бы...

– Вот тогда я тебя и угощу бутербродами.

В общем, так и получилось: самые главные из японцев уехали в гостиницу, разошлись и наши официальные лица, развлекаться же остались те, кто был не дурак выпить, а функции толмача взвалил на себя наш японский компаньон Такэути, который не меньше того же Игоря уважал «огненную воду» сибирского разлива... Если бы не Ленка, то и я, пожалуй, тоже остался в центре «Сибирь-Хоккайдо» до тех пор, пока на столе есть еще горючее, но я полагал, что в доме переводчицы меня ждет куда более интересная программа. Как показал дальнейший вечер, я не ошибся.

Вот только какой кретин придумал, чтобы вслед за вечером наступало утро?

 *  *  *

 Купив полбулки хлеба, я направился домой. Подойдя к двери,  вставил ключ в замочную скважину и повернул. Толкнул дверь, и увидел, что Таня, вроде бы, немного пришла в себя:  стала распаковывать сумку, поставила чайник...

– Как же теперь быть без заначки? – безнадежно спросила Таня, когда мы решили опрокинуть по чашке.

Я не преминул напомнить, что номера купюр догадался переписать, и что если кто попытается потратить или поменять наши банкноты, то неминуемо спалится.

– Ну конечно, ведь это была моя идея, – заявила Танька. – Сам-то ты сроду бы не догадался это сделать.

Я промолчал, помня слова бессмертного Ходжи Насреддина: «Кто спорит с женщиной, тот сокращает свое долголетие».

– Надеюсь, больше ничего они не утащили? – произнесла Таня, когда мы закончили чаевничать.

– Вроде бы, нет. Только трубку эту японскую найти не смог – она вроде уже давно куда-то задевалась. Ты бы пошарила в своих безделушках...

– В «безделушках», – фыркнула Татьяна, открывая дверь в ванную, вернее, в совмещенный санузел. – Ну никакой памяти нет у тебя, Маскаев! И вообще – это у тебя безделушки,  вроде этих дурацких якорей, а у меня...

Таня зажгла там свет, и в квартире повисла глубокая тишина.  И, как я сразу понял, зловещая.

И не ошибся. Через секунду Таня повернулась ко мне с ужасным выражением лица, ее голубые глаза стали свинцово-серыми,  как грозовые тучи, что мечут молнии по шалопутным бесам.

Это что? – свистящим шепотом произнесла она. А у меня в очередной раз пересохло в горле. Идиот! Какой я все-таки идиот!

Таня брезгливо, двумя пальчиками, держала мой носовой платок, который я каким-то уму непостижимым образом умудрился обронить на пол ванной. Платок был перемазан чем-то коричневато-алым, но это была отнюдь не краска фирмы «Коршун» или даже «Токида-С». То оказались пятна губной помады, при этом такого цвета, который Таньке, от рождения почти нордической блондинке, даже в кошмарном сне сроду бы не пришло в голову испробовать на себе.

А кроме помады – чужой, платок содержал еще и следы спермы – моей, в чем Танька могла убедиться, если бы вздумала провести экспертизу. Но экспертиза теперь казалась излишней – улика и без того была более чем красноречивой.

– Значит, у Сашки Попова ночевал. – В голосе Татьяны звучал неописуемый гнев. – Ты, козел, всю ночь с кем-то трахался (глагол она впервые на моей памяти употребила другой), а я сидела связанная, с твоими вонючими штанами на лице и голос срывала, пытаясь хоть что-нибудь крикнуть...  Ох и сволочь же ты, Маскаев! Сволочью был, сволочью и остался. Убирайся из моего дома, под-донок.

Я готов был поклясться, что Таньку разозлил не столько факт моего похода «налево» после долгого затишья, сколько то обстоятельство, что она оказалась не в самой,  мягко говоря, приятной ситуации, тогда как я действительно получал несказанное удовольствие. Мне не привыкать сочинять наспех кучи каких угодно правдоподобнейших историй,  но Таня не дала мне даже и рта раскрыть.

– Убирайся! Ты слышал?!

И Таня швырнула под ноги предательский кусок ткани.

 * *  *

 Блестевшее словно перламутром при неярком свете ночника лицо Лены я деликатно вытер своим платком.

– Понравилось? – мягко осведомилась она.

– Понравилось – не то слово, – честно произнес я,  подтаскивая сигареты. – По-французски у тебя получается лучше, чем по-японски. Во всяком случае, не хуже.

Несмотря на то, что в постели как таковой мы еще оба не оказались и даже не успели толком раздеться, но уже сумели отбабахать бурную прелюдию к дальнейшей игре. Я про себя решил, пусть будет что будет, но часа и даже двух мне нынче мало – подобного наслаждения я не испытывал по меньшей мере лет пять. Останусь-ка я до утра, тем более, что и Лена желает того же.

Собственно кровати в квартире Лены не обнаружилось. Эта эксцентричная особа, оказывается, настолько вжилась в японские обычаи, что даже спала на полу, правда, на широченном и довольно мягком матрасе. И вообще, всяких сувениров и атрибутов Юго-восточной Азии здесь хватало.  Узкоглазые куклы, маски, какой-то соломенный жгут... Панно,  несколько фривольное при этом – свирепый воин с двумя мечами на поясе будто бы обнюхивал полуголую девицу.

– Интересно? – спросила Лена. Она, сидя в одной блузке,  развалилась в кресле и тоже покуривала. – Эту картину в стиле школы «суйбоку» мне подарил в прошлом году один японский поклонник...

– Как? С какого боку? – на самом деле не врубился я.

Лена засмеялась.

– Так называется традиционная японская графика... Вернее,  одна из ее древних разновидностей.

– Так это очень старая картина?

– Нет. Этот парень заказал сюжет художнику, а потом прислал картину мне на память. А изобразил он, если хочешь знать,  себя и меня... А вот подпись иероглифами: «Хигаси, самурай твоего тела».

– Гм, – только и мог сказать я.

– «Самурай» по-русски значит «доблестно служу». Вроде как «рыцарь». Впрочем, смысл этой подписи на наш язык адекватно перевести невозможно.

Если честно, то иероглифы всегда нагоняли на меня чувство,  близкое к отчаянию, поскольку я хорошо понимал, что никогда в жизни не смогу запомнить пусть даже пяток. А ведь они и читаются, бывает, совершенно по-разному... Тогда, на первом курсе института, я слышал от Ленки, что такое разночтение,  особенно имен и фамилий, приводит к совершенно невозможным для европейских языков каламбурам, и поинтересовался, что получится, если записать иероглифами наши фамилии. Но тогда Лена не могла с ходу сделать такой сложный лингвистический анализ, а я, признаться, забыл напомнить.

– Ты не помнишь, я как-то спрашивал, можно ли найти смысл в наших фамилиях, если написать их по-японски?

– Помню, – неожиданно сказала Ленка. – Со мной очень просто: моя фамилия практически также и читается:  «кирю-шина», и имеет очень конкретное содержание: «временно живу здесь и кокетничаю».

Я промолчал, думая, что хорошо, наверное, получилось в свое время, когда мы расстались. Вероятно, жить с такой экзальтированной женщиной оказалось бы еще труднее, нежели даже с Валькой-стервозой...

– А ты читаешься так: «ма-су-кайфу».

– «Кайфу»? Мне это нравится. Люблю, когда по кайфу...

– В переводе – «морской ветер»... А первые два слога означают «злой дух» и «мель». Вот и получается, Андрей, что ты – злой дух, севший на мель где-то на морском ветру.

– Сиживал, случалось... Только на реке, и вообще никакой я не злой.

– Охотно верю. – Лена погасила сигарету и стала расстегивать пуговицы своей блузки. Я не отрываясь следил за ее движениями, и вдруг мой взгляд переместился на эту самую «суйбоку». Неожиданно я ощутил что-то напоминающее примитивную ревность:

– Вот этот значок, похожий на паука, и означает имя Хигаси?

– Ну и ассоциации у тебя... Вообще, да, его имя записывается одним иероглифом.

– И этот самурай действительно служил... Твоему телу?

– Всяко случалось, – неопределенно произнесла Лена. По идее,  у меня должна была пропасть охота к дальнейшим вопросам, но сейчас почему-то все произошло наоборот.

– У тебя, наверное, хватает поклонников среди японцев?

Лена перестала расстегивать блузку.

– Если ты об этом, то в моей квартире действительно бывали японцы. Только ты меня за гейшу не держи, я этим за деньги не занимаюсь...

– Ты что, и в мыслях не было. – Говоря это, я, надо сказать, врал, ибо действительно решил, что Ленка еще и валютной проституцией между делом балуется... Отдельная квартирка, пусть даже доставшаяся ей по наследству, меховая шубка... А хотя бы и так – мне-то какое дело до этого? Но все же спросил: – А неприятности по этому поводу не могут возникнуть?

– А от неприятностей у меня – вот, – Лена показала на соломенный жгут. – «Симэ-нава», против несчастий и всяких бед. Вроде подковы у нас, только надежней.

– И ты в это веришь?

– А он помогает, независимо от того, веришь ты или нет.

Нет, эта женщина совершенно изменилась со студенческих времен. Она стала не просто загадочной, а прямо-таки непостижимой... Рядом с соломенным жгутом висела цветная фотография довольно крупного формата – госпожа Кирюшина в роскошном кимоно, очевидно, чисто японского происхождения... Надо признать, ей идет, даже, пожалуй, больше, чем сегодняшний наряд.

– Твое?

– К сожалению, нет... – с явной неохотой сказала Лена. – Это я в Токио зашла в магазин, где торгуют почти исключительно национальной одеждой. Примерила, но брать не стала. Жутко дорого, но главное в том, что побоялась разочароваться – все они невероятно красивые, и если уж брать, так не меньше десятка...

К этом моменту я почти совершенно протрезвел, но пить очень хотелось, и я, слушая Лену, открыл вторую бутылку «шипучки».

– Да, если что, у меня еще шампанское есть, – сказала Кирюшина. Я невольно посмотрел в сторону тикающих часов,  показывающих почти полночь.

– Ушел поезд? – в голосе Лены я услышал легкую насмешку.  Она мне не очень понравилась, но я решил ее проигнорировать.

– А, гулять так гулять, – отозвался я. – Харакири мне делать некому – я же говорил, что Татьяна приедет только в субботу утром.

– Харакири человек может сделать только сам себе, – с неожиданной серьезностью произнесла Лена. – Кстати, если будешь общаться с японцами, не упоминай их традиции просто так, всуе и не понимая сущности.

– Так харакири – это ведь архаизм... Со времен второй мировой, по-моему только один случай в Японии был – какой-то писатель решил протест таким образом выразить.

– И все-таки. Если хочешь, чтобы японец к тебе ровно относился, не лезь в материи, которых тебе не понять...

Я немного обиделся.

– А чего тут понимать? Это же идиотизм – таким образом жизнь кончать. Застрелиться куда проще...

– Кстати, сами японцы очень редко употребляют слово «харакири». Этот ритуал называется «сэппуку» и с обычным самоубийством, как его понимают европейцы, не имеет ничего общего. Просто японский дворянин в какой-то момент осознавал, что, согласно особому кодексу чести, к слову говоря, писанному, его душа не имела больше права,  возможности... По-японски это звучит вернее... Находиться в теле. Разрезая кинжалом живот, дворянин открывал «вместилище души», а секундант, чье присутствие было весьма желательно, отрубал ему голову, и не для того, чтобы человек меньше мучился, а чтобы душе было легче отлететь... Впрочем,  это, видимо, одно и то же.

– А как же приходилось подлому сословию? – Я попытался поерничать, но не получилось. Мой вопрос прозвучал недвусмысленно и серьезно.

– Ну, кастовая иерархия до сих пор существует в Японии. Но ритуальные самоубийства совершали не только мужчины-дворяне.  Правда, другими способами.

– Неужели и женщины тоже?

– Всяко бывало. Но японки такое  харакири не делали; женщинам предписывались другие способы. Вот в Камбодже – да. И еще там было поверье, что если женщина,  будучи примерно на пятом месяце, при этом вытащит из себя ребенка и отдаст его своему мужчине, то в качестве амулета подобный подарок сделает своего обладателя совершенно неуязвимым. Для европейцев все это жутко, просто немыслимо,  для азиатов – пусть не повседневность, но действия вполне допустимые и объяснимые. А в Китае...

– Послушай. – Меня эта лекция о ритуальных самоубийствах стала несколько угнетать. – Может быть, хватит о смертях?  Неужели это самая лучшая тема для сегодняшнего вечера?

– Возможно. – Лена поднялась с кресла, подошла ко мне и присела рядом на корточки, положив руки мне на колени. – Я,  наверное, действительно слишком глубоко погрузилась в свой Восток. Но там все очень отличается от того, к чему мы привыкли здесь. Смерть, секс, рождение там считаются явлениями обыденными и лишенными греховности. Просто одна форма сущего переходит в другую, и ничего более, за исключением, конечно, улучшения или ухудшения кармы. Это надо понять, но не все это могут и не все хотят.

– А ты?

– Я стараюсь. Может быть, поэтому я слишком сильно забираюсь в подобные дебри. Но иначе нельзя.

– И ты на полном серьезе пытаешься возомнить себя японкой?  Или камбоджийкой?

– Конечно нет, – вздохнула Лена. – Просто я иногда жалею,  что не родилась там.

Вечер портился – нагнав на меня мрака, Ленка и сама загрустила. Не знаю, как это принято у азиатов, но у нас выручать ситуацию в таких случаях должен сермяжный мужик.

– А если не секрет, кто лучше: наши или японцы? – спросил я, протянув руки к последней нерасстегнутой пуговице Лениной блузки.

Это был удачный ход. Глаза молодой женщины задорно заблестели.

– В настоящий момент лучше – ты.

Да, это действительно был удачный ход.

 ГЛАВА IV

Сашка Попов иногда бывает прав: хоть и видит он перед собой при любых обстоятельствах лишь экран монитора, но прогноз его оказался близким к истине. С Танькой мы, конечно, не расстались, но кушать мне пришлось какое-то время готовить самому. Повторять произнесенного в запальчивости «убирайся!» она не стала. Понимая, что глупо требовать от меня безоговорочной верности, коль скоро еще на ранней стадии нашего знакомства мы пообещали друг другу обходиться без взаимных упреков и прочей ревности, решив, что наши отношения будут относительно свободными, Таня просто выволокла из-за шкафа раскладушку и молча предложила мне на ней располагаться.

Хозяйство и постель врозь – через это мы уже проходили,  причем раза три, из них дважды – по причине именно моих фокусов. Но сейчас дело казалось более серьезным, чем обычно.

А с Ленкой тоже обстояло не все просто – я объяснил, что не могу пока продолжать наши встречи по причине, которую не стал скрывать; вероятно, это было не лучшим выходом, но,  по крайней мере, честным. Лена тем не менее обиделась.  Наверное, она не считала, что ренессанс нашей интимной связи можно ограничить лишь одним разом, но теперь,  когда я подробно объяснил ей сущность наших с Татьяной отношений (а я ведь и раньше не врал, что мы с ней живем,  как муж и жена), Лене открылась более полная картина... И при последующих встречах у нас в офисе я больше не замечал ни игривой улыбки, ни стреляющих глазок. И вообще, за ней вдруг начал приударять Сашка, хоть и не очень активно. Но протестов с ее стороны не последовало – поддразнивает меня,  не иначе.

Совет Ленки насчет того, чтобы не бахвалиться поверхностным знанием японских обычаев, я запомнил. Сэйго,  которого, как он и просил, стал называть Сергеем, это,  видимо, оценил практически сразу же, и уже к концу первого дня совместной работы я как-то и забыл даже, что Такэути – гражданин иностранного государства. Конечно, о дружеских отношениях говорить было более чем преждевременно, но скоро мы во время перекуров стали разговаривать и о вещах, не имеющих отношения к делам фирмы, перейдя на «ты». Тем более,  что Сэйго был старше меня всего на каких-то три-четыре года.

Рассказал я ему и о том, как нас обворовали в ночь после презентации. Такэути почесал затылок, покрытый длинными волосами.

– Надо сказать об этом Мотояме или Кидзуми, пока они здесь.

– А смысл?! Они же не будут проводить своего расследования!  Кто им даст возможность что-то предпринимать?

Сэйго странно улыбнулся:

– Ты теперь наш сотрудник, и фирма должна тебе помогать.

Вот так, ни больше ни меньше. Я – сотрудник японской фирмы, а, значит, должен и работать, как японец... Без выходных и отпусков.

Но самый большой сюрприз этой трудовой недели ждал меня опять-таки в пятницу утром. Я собирался на работу, Танька – тоже, когда зазвонил телефон. Трубку взяла она и, что-то там услышав, протянула ее мне.

– Тебя, Маскаев.

Холодный тон в ее голосе нисколько не потеплел за неделю,  хоть я и полагал, что скоро все утрясется.

– Алло? – сказал я.

– Вы Маскаев Андрей? – послышался незнакомый мужской голос. И довольно суровый при этом.

– Да, это я.

– С вами говорят из РУОП.

– Откуда? – Черт, этого еще не хватало.

– Из регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Я – подполковник Владимир Панайотов. Вы можете прямо сейчас подъехать к нам?

– У меня рабочий день...

– Постарайтесь отпроситься. У вас все же не пропускной режим, да и должность имеете достаточно высокую.

Так. Они уже достаточно много про меня знают. Интересно, чем все это пахнет?

– Я постараюсь подъехать, – сказал я обреченно.

– Очень хорошо. Знаете, куда?

– В курсе...

– На вахте скажете, что вы – именно ко мне. И вот еще что.  Об этом звонке никому не говорите. Не сообщайте, что вы едете к нам. Дело довольно серьезное. Понимаете, да? Даже жене.

– Я понимаю...

– Жду вас. – И подполковник Панайотов положил трубку.

Видимо, я выглядел довольно растерянно, потому что Таня впервые за неделю обратилась ко мне с подобным вопросом:

– Что-то случилось? – Довольно тревожно при этом, и безо льда в голосе.

– Вроде того... Мне сейчас нужно кое-куда съездить. Буду у Игоря отпрашиваться.

– Вечно ты попадаешь в какие-то истории, Маскаев, – вздохнула Танька. – Почему ты у меня такой брандахлыст, а?

Ну откуда же я мог это знать?..
 
 

 Внешность подполковника Панайотова оказалась никак не соответствующей его суровому голосу: руоповец чем-то напоминал артиста Евгения Леонова в роли лже-Доцента из известного фильма. Конечно, внешность – штука обманчивая, и все-таки я никак не мог проникнуться серьезностью того дела,  о котором мне толковал Владимир Витальевич.

А дело, по-видимому, было действительно серьезным, если верить документам и комментариям Панайотова к ним. И выходило, что я, если пока не вляпался куда-то, запросто могу вляпаться в любой момент.

– Вот смотрите, Андрей... – Этот снимок сделан там, в Саппоро. Вот он, ваш Токида вместе с Мотоямой, а это – гангстеры-якудза, по которым плачет тюрьма.

На цветном снимке в объектив улыбались два знакомых мне японца. Другие три человека (один из них в очках), такие же элегантные, подтянутые и как будто лакированные, с тем же выражением на лице смотрели в объектив. Якудза, значит.  Странно, что Токида не боится афишировать свою связь с мафией, если это все так...

– Я не спрашиваю, откуда вы знаете, что это гангстеры, – сказал я. – Поскольку тут не видно пулеметов и самурайских мечей, мне остается только поверить вам на слово. Но объясните, что все это значит.

– Японская мафия проникает в нашу страну все глубже, и это ни для кого не секрет, – произнес Панайотов. – У себя на родине гангстеры практически в открытую контролируют едва ли не половину легального бизнеса, и теперь пытаются наладить контакты с нашими авторитетами. А поскольку в нашей стране сейчас тоже не всегда сразу поймешь, где бандит, а где предприниматель, то почва для подобных союзов более чем благоприятная. Это так сказать, краткое предисловие. Теперь чуть конкретнее. Хоккайдская фирма «Токида» – фактически бандитское предприятие. Производят они бытовую химию, ну и отмывка денег тоже идет полным ходом... А теперь у нас есть сильные подозрения, что какие-то аферы господа якудза будут проводить и под крышей вашего предприятия... Или оно теперь японское?

– Совместное.

– Еще не лучше. Вполне возможно, что вы даже и не будете знать всего происходящего. Но дело в том, что в один прекрасный момент вы можете очень сильно погореть, причем в полном соответствии с действующим законодательством.  Вероятно, что «Токида-С» – своего рода «Рога и копыта», времянка, созданная для того, чтобы прикрыть некую разовую акцию. Японские гангстеры хапнут денежки, щедро поделятся с нашими доморощенными мафиози, а сидеть придется вам. Или, в лучшем случае, долго расплачиваться.

– Так, мне нужно время, чтобы все это переварить, – сказал я, вспоминая слова Мотоямы о «честном бизнесе». – А вы пока скажите, почему именно мне  рассказываете об этих делах, а не Игорю Сорокину. Все-таки генеральный директор он, а я, по большому счету, всего лишь исполнитель...

– Именно потому, что он – лицо, хотя бы формально – главное, а следовательно, могущее знать несколько больше вас – улавливаете мою мысль?.. Вот исходя из этого мы и решили, что лучше начать в первую очередь работу с вами. Это во-первых. А во-вторых, нам известно, что вы уже пострадали.  Причем не прошло и суток после подписания соглашения.

– Вы имеете в виду ограбление нашей квартиры?

– Именно.

– Послушайте, я, конечно, не эксперт по вопросам деятельности японской мафии, но зачем ей мараться квартирными кражами? Тем более, что и украдено не так-то много... По бандитским меркам, конечно.

– С вами Виноградников работает?

– Да, – неохотно сказал я. – Работал. По-моему, назначили следователя.

– Возможно, что-нибудь всплывет из похищенного... Кстати,  вы уверены, что из квартиры не исчезло чего-нибудь еще?

– Ценного? Ценное у нас умыкнули все, не считая аппаратуры.

– Нет... Может быть, у вас было что-нибудь такое, чему вы не могли знать настоящей цены? Картина неизвестного художника, например? Или еще какое-нибудь произведение искусства?.. Нэцкэ не собирали? Японские аферисты идут на многое, чтобы вернуть эти старинные статуэтки в свою страну – там на них цены все время растут. Кстати, ваш Мотояма, по косвенным данным, уже промышлял этим. А ограбление для отвода глаз – вполне типичная уловка для преступников любой национальности.

– Не могу даже предположить... Вроде бы все остальное на месте. Хотя... – Я вспомнил про Танькин несессер.

– Хотя? – переспросил Панайотов.

– Да нет, ничего... Просто у нас есть одна вещица, которую моя жена взяла с собой в командировку, и на момент ограбления ее не оказалось в квартире... Обычный дамский несессер, в нем моя жена держала всякие причиндалы. Вещь довольно старая, но отечественное производство...

– Значит, не заявляли о пропаже?

– Нет... Скажите, а что – все сотрудники этой фирмы, «Токида», работают на якудзу?

– Я полагаю, что даже далеко не все японцы у себя в Саппоро подозревают об этом. Впрочем, такое бывает и у нас. К сожалению. Сейчас у организованной преступности даже заводы свои появились. Пять цехов работают легально, ту же краску,  например, делают, шестой – героин гонит.

Я вспомнил о своих приключениях на ченгирском химзаводе.  Черт, а не станут ли эти самураи какую-нибудь отраву производить на нашей производственной площади? Сомнительно,  но ведь ничего невозможного нет.

– Кстати, когда предприятие у вас приносило доход, вы ведь отчисляли его часть «крыше»?

Я заерзал.

– Этим я не занимался.

– Правильно. Этим занимался лично Сорокин. И я знаю, кому он платил – банде Цыгана, верно?.. И теперь лучшее доказательство того, что ваша фирма стала вотчиной международной оргпреступности – отсутствие этих, так сказать, «отчислений».

Я промолчал. Откровенничать с Панайотовым мне совсем не хотелось – слишком уж он был похож на особиста в нашей в/ч:  так же влезал в душу, проявлял беспокойство за твою личность... Словом, разговор у нас закончился довольно быстро. Подполковник взял с меня обещание, что я его проинформирую, если будут явные свидетельства каких-нибудь темных делишек в «Токиде-С».

Разумеется, информировать РУОП я и не собирался. Для себя я решил сделать так, что как только замечу действительно что-то неладное, то сразу же сделаю из «Токиды» ноги – здоровье-то оно дороже принципов. В сущности, не мешало бы их сделать прямо сейчас, но... Перспектива заработка, раз в десять превышающего мои теперешние гроши, была весьма заманчивой. Ладно, японский бог с вами со всеми. Посмотрим,  что будет дальше.

А по возвращении домой я залез в ящик и, взяв в руки этот самый Танькин несессер, стал его рассматривать.

– Зачем ты его схватил? – без обычной для последних дней сухости сказала Татьяна. Причем она обратилась ко мне сама едва ли не впервые с того момента, когда нашла платок,  перемазанный Ленкиной помадой.

– Так, экспертную оценку надо сделать...

– Эксперт, – почти добродушно сказала Таня.

Походило на то, что наша ссора благополучно завершалась.  Ну что ж, неделя, принимая во внимание обстоятельства,  вполне нормальный срок. Не вспоминать же теперь, из-за чего все началось...

Помня о словах Панайотова, я осмотрел несессер. На нижней стороне я обнаружил полустертую вдавленную надпись с остатками  текста: «...брика, г. Москва». И плюс всякие непонятные артикулы  и ГОСТы, так же мало говорившие тогдашнему потребителю, как и цифры на современных штрих-кодах нынешнему; хотя и тогда, и сейчас находились «знатоки», уверяющие, что знают буквально все, какая цифра что обозначает...

Внутри лежали Танькины пудры-кремы-помады, брелок с ее знаком Зодиака, и... Черт, эта штука как сюда залетела?

Я вынул из несессера темно-желтый лакированный цилиндрик,  сделанный из цельного и довольно крупного бамбукового звена со сквозным отверстием у одного конца, просверленным точно поперек оси симметрии. Длина этой штуковины составляла сантиметров двенадцать, диаметр – где-то чуть меньше двух... И десяток маленьких иероглифов одним столбиком,  содержащих в себе обращение некоего Дзётиина к своему японскому богу. Вернее, богине Аматэрасу.

Отцовский сувенир с берегов Амура...

Конечно, трудно было предполагать, что именно за ним кто-то охотился – кому нужна ничего не стоящая японская безделушка, пусть даже довольно старая, если в квартиру пришли за золотом и долларами?

До беседы с Панайотовым я, пожалуй, подумал бы так же. Но теперь мне казалось, что эта невзрачная штуковина содержит в себе такое, что и не разглядишь невооруженным глазом. «Может быть, у вас было что-нибудь такое, чему вы не могли знать настоящей цены?», – спросил Панайотов. Но бамбук, что в нем особенного, пусть даже этой штуковине и насчитывается лет триста? Не на дело же ради этой трубки идти...

А если что-то и вправду находится внутри?.. И интересно,  украли бы ее у нас или нет, если эта штука лежала на месте?

– Что ты там бормочешь? – подошла Таня. Она стояла,  прикасаясь своим плечом к моему, и мне, черт возьми, это было приятно.

– Послушай, как эта вещь оказалась в твоей косметичке?

– У тебя совсем нет головы, – с чувством сказала Таня. – Ведь ты еще два месяца назад, когда я собралась съездить в командировку, просил меня просветить эту штуку на моей прежней работе, просветить на рентгеновской установке... А сейчас наконец отправили меня в эту командировку, и я взяла ее с собой... В отличие от тебя, Маскаев, я все всегда помню. Потому и спрятала этот твой талисман-амулет в свой несессер загодя.

Признаться, я благополучно забыл, когда просил Таню это сделать. Но теперь вспомнил: после того, как Лена смогла прочесть иероглифы и определила, что трубка все же была не китайского, а японского происхождения, сказав, что внутри таких амулетов-омамори в старину самураи иногда хранили разные дорогие их сердцу вещи, я в тот же день попросил Таню, которой светила командировка в тот город, откуда мы уехали в прошлом году, по возможности зайти на ее прежнее место работы и просветить эту трубку на предмет содержимого.  Ленке я, помнится, об этом не доложил, да и вообще,  поскольку Танькина командировка все откладывалась, со временем позабыл даже и о своей просьбе.

– Что же ты мне об этом сразу не сказала? – спросил я и осекся. Ибо в тот момент, когда Таня была готова мне рассказать о том, что омамори тоже лежит в камере хранения,  ей на глаза попался мой злополучный платок. – И, кстати,  самое главное? Ты просветила омамори?

– Просветила, представь себе... Только ничего интересного внутри нет – ни металла, ни камней... Похоже, пустышка.

– Но она чем-то залита с торцов. Интересно, насколько ценная эта штучка, кто может сказать? Наверное, я ее просто возьму и аккуратненько вскрою. Вдруг это действительно футляр-контейнер, а в нем может быть что угодно, даже письменные документы, которые не взял рентген. Представь себе, это же семнадцатый век, или около того...

– Ты знаешь, Андрей, я что-то в это не очень верю. Триста лет, а то и с лишним... Разве может деревяшка столько просуществовать и не измениться?

– Говорят, сохранились даже части от Ноева ковчега...

– Глупости...

– И книги, еще более древние, чем эта трубка...

– В музеях, без доступа...

– А музыкальные инструменты, Таня? А? Те же скрипки. Амати когда их делал? По-моему, тоже в семнадцатом веке, и на них до сих пор можно играть; они не рассохлись, не сгнили. В рабочем состоянии, словом. А знаешь, почему?.. Лак!  Хитиновый лак, который варили из панцирей креветок и всяких прочих сикарак! А восточные умельцы тоже вполне могли знать, что такой лак сохраняет поделки очень долгое время.

– Ну ладно, в это еще можно поверить... И все же, Андрей.  Может быть, не стоит ее ковырять? А если ты что-нибудь испортишь? Вдруг она стоит целое состояние, а ты начнешь ковырять, и все – только на помойку выбрасывать останется...

– А вдруг внутри все же лежит что-то важное?

– Настолько важное, что из-за него ограбили нашу хату? – скептически покачала головой Таня, несмотря на то, что только  сейчас говорила о «целом состоянии». – Нет, тут что-то другое.

– А что именно?

Таня пожала плечами.
 
 

 Бамбук у меня всегда ассоциировался с папашиными удочками, которыми мы по выходным дням ловили в Волге рыбу с барж, стоящих на рейде: в отличие от других «воскресных пап», мой отец никогда не таскал меня по зоопаркам и другим подобным местам, «традиционно» предназначенным для увеселения детей, чьи родители находятся в разводе... Я держал в руке омамори, а перед глазами стоял отец в фуражке с якорем, в полосатом тельнике под наброшенным на плечи старым кителем, с удочкой в руках и с длинной сигаретой «Ява-100» в уголке рта. Я тогда приставал к папаше, чтобы он отдал мне трубку с иероглифами, потому что вдруг вообразил,  будто это деталь от удилища, которую можно будет приладить к нему, и тогда вся волжская рыба – моя... Кстати, надо будет бате позвонить – ему я и так звоню значительно реже, чем матери, да и ее не очень-то балую телефонными звонками...  Стоп, а зачем откладывать?

Я позвонил в Казань, но, разумеется, не по номеру мамы. Мой батя в свое время, сделав меня, ушел от матери к другой женщине. Причины расставания мне были неизвестны, но,  поскольку сыновья часто повторяют жизненный путь отцов, то догадаться было не трудно, что произошло между моими родителями однажды... Да и без того я был в курсе, что папаша всегда очень любил простые мужские радости, которые для хранительниц очага все равно что кость в горле вместе с зубной болью.

– Привет, пап! – сказал я, радуясь, что застал его дома.  Летом он, поскольку продолжал работать на судах, неделями не появлялся на берегу. – Как жизнь?

– Да все так же. Скрипим... Когда домой приедешь?

– Не знаю, пап... Дела же.

– Дела, – ворчливо передразнил отец. – Наслышан я о твоих делах. Все спекулируешь?

– Нет, я сейчас менеджером в совместном предприятии работаю. И даже не в торговом при этом.

– На флот не тянет?

Ну что я мог сказать? Тянет, и еще как тянет, бывает... Вот только отлично я знаю, что без практики меня сейчас хрен кто возьмет даже мотористом, тем более, что речники переживают на самые лучшие времена – свои-то кадры им сокращать приходится постоянно. И зарплаты не дождешься.

– Подожду, когда платить станут лучше... Там посмотрим.

– Все ищешь, где глубже...

Разговор стал меня немного раздражать. Батя, очевидно,  находился не в самом лучшем расположении духа и был настроен на воспитание моей персоны.

Тем не менее я, насколько мог, сгладил выступы и шероховатости, а потом завел разговор об Амуре.

– Помнишь, у тебя была такая трубочка, цилиндрик бамбуковый? С иероглифами?

– Что-то не припоминаю...

– Ты еще говорил, что с Амура привез.

– А, было что-то такое... Пограничники знакомые подарили.

– Пап, а ты ничего не путаешь?

– Еще бы я путал! Начальник заставы, майор Кунцев мне ее подарил...

– Ты же говорил, что выменял ее у капитана китайского парохода! «Ветер с востока» номер семнадцать, если я не ошибаюсь.

Отец замолчал. Я почти физически чувствовал, как бьют по карману моих брюк пролетающие минуты – не так уж богато живут менеджеры, особенно недавно ограбленные...

– Папа, ты слышишь?

– Андрей, а почему ты вспомнил про нее? Что-то случилось?

– Пока нет... Но ее опознали, как японский, а не китайский талисман со словами молитвы или чего-то еще. Семнадцатый век, пап. Скажи точно, откуда она у тебя взялась?

Батя вздохнул – даже по телефону было слышно.

– Ты про своего деда, моего отца, много знаешь? – спросил он.

– Только то, что ты рассказывал, – произнес я. – А ты рассказывал всегда одно и то же: что практически не помнишь его.

– Тебе знакомо выражение «скелет в шкафу»?

– А то нет!

– Мне бы не хотелось, чтобы он вылез оттуда, сын. Я в свое время не собирался отдавать эту игрушку тебе, но ты почему-то еще со школьных времен требовал ее в подарок,  вроде как чисто на память.

– Ну, да...

– Это дедова штука, Андрей. Я понятия не имею, откуда она у него, и что это такое, но знаю только, что он просто оставил ее мне. Как бы по наследству. Без комментариев.

– А при чем тут скелет, папа?

– У меня к тебе огромная просьба. Не копай тут. Я совсем не хочу, чтобы ты однажды узнал такое, отчего тебе может стать очень плохо.

– Слушай, ты меня заинтриговал! Хватит темнить, ну что за дела-то?

– Эта штука сейчас у тебя?

– Нет, задевалась куда-то.

– Надеюсь, ты не врешь... Но если вдруг наткнешься на нее,  выбрось подальше или сожги. Денег она никаких не стоит, а неприятностей можешь нахлебаться.

– Но почему, пап? Что за мистика? Теперь я этого так тем более не оставлю.

– Я точно говорю: если ты вдруг все узнаешь, тебе будет очень тяжело жить...
 


Хотите узнать больше? Отправьте небольшой отзыв по адресу: e-mail

[На главную]