[an error occurred while processing this directive]
Супрематор

©Дмитрий Дубинин, 1993, 1996


«Я всегда буду описывать преступление только адскими красками: я хочу, чтобы видели его без покровов, чтобы его боялись, чтобы его презирали. Я не знаю иного метода, нежели этот: показывать преступление во всем ужасе, его характеризующем... Для того, чтобы описывать вас такими, как вы есть, с вашей гордыней, которую вы пытаетесь скрыть, ибо боитесь последствий.»

Донатьен де Сад

I. СТРАННАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

В тот день, когда все это началось, я пришел к выводу, что шеф слегка рехнулся. Я иногда и раньше, несмотря все свое к нему уважение, подозревал, что у него с головою не все в порядке, но после того как ему понадобился покойник, утвердился в своем мнении.

Впрочем сейчас, конечно, я отлично понимаю, что в то время он, как и все мы, был молод, чересчур, пожалуй, горяч и не мог предвидеть все последствия своего опрометчивого решения.

Но попробую все-таки изложить события по порядку и по возможности сжато, без всяких там зубодробительных оборотов типа «перманентное функционирование соматических клеток». А поскольку я чувствую, что еще не окончательно расстался со своими кошмарами, то скажу лишь, что дни, последовавшие за десятым июня, основательно перевернули мои представления о добре и зле, о жизни и смерти, о норме и извращении, о разуме и безумии. Более того, я понял, насколько тонка грань между каждыми из этих, казалось бы, противоположных явлений. И я узнал, что такое страх...

Если быть точным, все началось даже и не десятого июня, а почти годом раньше, когда я, отработав по распределению полтора года из положенных трех у черта на рогах, сбежал из Верхнеюганска в город, где до этого пять лет просиживал штаны в Политехническом. Здесь я, благодаря помощи одного дальнего родственника, работавшего геологом в том же Верхнеюганске, на полузаконном основании въехал в маленькую квартиру в неказистом панельном доме и стал думать, как жить дальше.

И как-то раз, когда я бродил по городу в поисках приличной работы, мне встретился Сергей Германович Чуприков, которого я хорошо помнил еще по второму курсу, когда тот вел занятия по вычислительной технике. Потом он, правда, ушел от нас в другое место, но я продолжал поддерживать с ним отношения, которые впоследствии переросли почти что в дружеские, поскольку он уже не был моим преподавателем. Я в то время подрабатывал лаборантом на одной из кафедр, и Чуприков иногда подкидывал мне различные программы, а я в свою очередь посылал ему распечатки, так что у меня выходил неплохой приработок... И вот через несколько лет я снова встретился с ним и притом совершенно случайно.

Мы поговорили несколько минут и Чуприков поинтересовался, чем я занимаюсь, а когда понял, что ничем, без обиняков предложил мне работу.

– У меня в лаборатории, – сказал он. – Работа очень интересная, коллектив прекрасный. Оклад, правда, небольшой, но где ты найдешь лучше?

– Где это? – спросил я. – И что это за работа такая?

– Номерной институт Академии Наук знаешь?.. Там есть отдел психофизических исследований. Одна из его лабораторий, которой я сейчас заведую, специализируется по биотокам мозга.

– Но вы ведь знаете, что я не биолог и не физик?

– Да. Но это не имеет значения. У нас есть и спец по мозгам, и физик, и прочие. Беда в том, что все мы – узкие специалисты, порой говорим на разных языках, и от этого одна путаница и ругань.

– Так что же я буду там делать?

– Вот ты и будешь у нас «переводчиком». Ты как инженер широкого профиля, надеюсь, сможешь ненаучно объяснить врачу, как работает триггер, химику – в чем разница между дифференциалом в математике и механике, а физику – что такое контагиозность?

– Думаю, что да. Но я ведь только верхушек нахватался.

– Ничего страшного. Знаешь, узкий специалист, тот же химик, например, считает, что долг каждого – по памяти воспроизводить таблицу Менделеева, а математик плюется, когда видит, что человек не в состоянии решить квадратное уравнение...

– Но ведь это же не основная причина, Сергей Германович?

– Но и не второстепенная... Тем более, что нам давно уже нужен инженер по административно- хозяйственным вопросам, да только штатной единицы не предусмотрено... Ну так как? Согласен?

– Подумать можно?

– Ну конечно. Если надумаешь, через пару дней позвони вот по этому телефону.

Мы попрощались и разошлись по своим делам. Спустя два дня я снял телефонную трубку (иногда я думаю, что сделал это совершенно напрасно) и, позвонив, сказал, что согласен.
 
 

Первое впечатление, которое я получил от посещения лаборатории номер два, оказалось несколько мрачным. Почему – объясню дальше. Вторым было ощущение того, что здесь – единственное место в институте, где занимаются делом. Проходя по многочисленным коридорам (планировка этого древнего здания была ужасной), я слышал обрывки разговоров, доносившихся из-за полуоткрытых дверей. В основном, беседовали о футболе, политике, кофточках, пиве, сексе, экстрасенсах, машинах, дачах, огородах, книгах, фильмах, родственниках по жениной или мужниной линии, погоде, рыбной ловле, собаках, астрологии, воспитании детей рукоприкладным способом и еще черт знает о чем. Везде было сплошное кофе- и чаепитие, на каждом углу человек пять-шесть курили, слева слышалось цоканье теннисных шариков, справа – щелканье нард. Словом, типичная атмосфера рядового НИИ, сотрудники которого делают большие шаги в науке. В основном, в стороны.

Лаборатория №2 находилась на верхнем этаже и занимала довольно большое помещение, но из-за низковатого потолка размеры его скрадывались.

Институт, как я уже говорил, размещался в здании постройки аж прошлого века, и его верхний этаж предназначался, вероятнее всего, для ночных бдений при свечах за столоверчением или же за гадальным зеркалом. Чтобы приспособить одно из угловых помещений этажа под экспериментальную лабораторию, его попытались переоборудовать, и от этого оно стало выглядеть еще более неуютно.

Площадь потолка была явно меньше площади пола, потому что несущие стены имели наклон; и без того невероятной толщины, они, образуя полукупол, еще больше утолщались кверху, из-за чего непривыкшему человеку могло показаться, что потолок физически давит ему на голову. Комната давно не ремонтировалась, углы кое-где чернели облезшей штукатуркой, и при хорошо развитом воображении вполне можно было представить себе какой-нибудь средневековый каземат.

Вошедшему, кроме всего прочего, бросалось в глаза большое количество всевозможных колб, мензурок, пробирок, и если бы где-нибудь здесь оказался череп, стоящий на полке среди древних колдовских книг, картина рабочего места алхимика была бы полной. Впрочем, о чернокнижии речь еще впереди.

Но здесь была и техника конца ХХ века: очень современно выглядевшая электронно-вычислительная машина со всякими периферийными устройствами, при виде которой становилось ясно, что никаких средневековых штучек здесь нет и быть не может...

В лаборатории никто не болтал о политике, кофточках или футболе, вместо чая на электроплитке кипятилось что-то явно химическое, а находившиеся в помещении люди занимались работой, сидя за столами, на которых царил рабочий беспорядок. Чуприков же в тот момент, когда я открыл дверь, похоже, ставил мысленный эксперимент.

– А! Знакомьтесь! – провозгласил Сергей, обращаясь к присутствующим, едва я переступил порог. – Вот наш будущий сотрудник, координатор по техническим вопросам, Евгений Кулешов.

Меня тотчас обступила группа людей в белых халатах внакидку.

– Владимир, – коротко представился мужчина лет сорока с орлиным носом и близко посаженными глазами. – Физик.

– Без пяти минут профессор, – прокомментировал Сергей.

– Степан Ильиных, врач. – Мне подал узкую руку высокий брюнет, на вид ровесник Сергея, может, чуток постарше.

– Врач широкого профиля. Знает все болезни, но ни одну не умеет лечить, – уточнил Сергей. – Вообще-то он нейрохирург, большой специалист по мозгам. По чужим...

– Лена. Куницкая, – с легкой улыбкой и почему-то покраснев, произнесла симпатичная женщина в очках, примерно моего возраста.

– Химия. Фармакология. Токсикомания, – в тон ей пояснил Сергей.

– Токсикология, прошу не путать, – обиженно поправила Лена.

– Саша, – представился молодой длинноволосый человек с развязно-вертлявыми движениями. На лацкане его кожаного пиджака красовался значок с изображением еще более лохматого типа с гитарой. – Самый лучший математик в городе, – скромно добавил он.

– Шурик – толковый парень, – сообщил Сергей, – даром что сразу после университета. Но разгильдяй страшный.

– Обижаете, – сказал Шурик. – Какой же я разгильдяй?

– А это наши лаборанты, Юля и Валера, – кивнул Сергей в сторону двух совсем молодых людей, видимо, неудавшихся студентов. – И наконец... Впрочем, она решила сама представиться.

Откуда-то не спеша вышла больших размеров темно-рыжая кошка с толстым хвостом и кисточками на концах ушей. Сначала я было принял ее за молодую рысь, но потом догадался, что это – камышовая кошка.

Котище остановилось, посмотрело на меня, негромко фыркнуло и подошло к Лене, принявшись мурлыкать и тереться о ее ноги, совсем как обыкновенная домашняя киска.

– Джесси с тобой поздоровалась, – проговорил Сергей. – Чем-то ты ей не понравился.

Вот таким образом я и влился в новый коллектив. Опускаю, конечно, посещение кадровой службы, ожидание результатов проверки моей благонадежности Первым отделом и прочие формальности.

Лабораторию №2 в институте называли по-разному, но чаще всего навешивали ярлыки типа «алхимия», «дурдом», «кухня дьявола» и тому подобное. Наш коллектив, однако, расценивал это как оскорбление, хотя бы потому, что у нас была единственная в отделе, а то и во всем институте, лаборатория, которая выполняла программу работ в срок, бралась за разработку тем, от которых отказывались другие, и успевала проводить самостоятельные исследования. Кроме того, мы не бегали в рабочее время по магазинам, редко распивали чаи, а что касается бойкотирования правдами и неправдами поездок в колхозы типа «Смерть коммунизму», то Сергей, как и многие здравомыслящие люди, считал, что каждый человек должен приносить пользу на своем рабочем месте.

И все же таких в чем-то не совсем нормальных людей я раньше нигде не встречал. Каждый из сотрудников лаборатории был серьезно помешан на науке, которую представлял, и на чем-нибудь еще.

Сергей, например, кроме того, что разбирался в цифровых машинах лучше чем в своих пяти пальцах, дня не мог прожить без фантастической литературы, которую читал буквально запоем. Вероятно, по этой причине он постоянно выдвигал головокружительные идеи, многие из которых, несмотря на их кажущуюся поначалу вздорность, удачно шли в дело.

Владимир Прасолов был самым пожилым кандидатом наук из всех трудившихся в институте физиков, но работоспособности у него было больше, чем у трех аспирантов вместе взятых. Бедняга свихнулся на марках. В его коллекции имелись даже раритеты из собрания маркиза Феррари, которые Владимир очень боялся держать дома, и его кляссер с редкостями был заперт в нижней камере лабораторного сейфа.

Про Степана Ильиных ходили самые вздорные слухи насчет того, почему он покинул столичный Центр, где был на великолепном счету. Сам он об этом не рассказывал, а с вопросами к нему никто не лез. Наш нейрохирург тоже оказался коллекционером: говорили, что у него имеется около тысячи дисков с записями всех симфонических оркестров мира, да и сам он, вроде, неплохой скрипач.

Александр Комаров, попросту Шурик, считался специалистом по самым разным математическим расчетам. Сложнейшие дифференциальные уравнения он щелкал легче кедровых орехов. Недавно он закончил университет, а в группе, где учился, парней было всего раз-два и обчелся, поэтому неудивительно, что Шурик стал большим ловеласом. Впрочем, к работе он относился в высшей степени серьезно, а помешан был на музыке, подобно Степану, но не признавал ничего, кроме тяжелого рока, преимущественно стилей «хард» и «хэви метал».

Лена Куницкая с одинаковой легкостью распознавала как все оттенки индикаторов в растворах, так и то, кто с каким настроением пришел на работу. Ей было, как и мне, двадцать шесть лет, она имела весьма приятную внешность, которую немного портили совсем не идущие Лене очки. Больше всего на свете она, не считая своей химии, конечно, обожала кошек. В частности, черного кота по имени Том, что жил у нее дома, и нашу Джесси, которая с молчаливого согласия коменданта и главной хозяйки этажа – технички тети Маши – жила у нас в лаборатории. Только Лене кошка доверяла себя кормить и гладить. Остальные рисковали быть здорово исцарапанными.

Наши лаборанты, Юля и Валера, увлекались более простыми вещами. Валера частенько приходил на работу с похмелья, пряча от Сергея свою опухшую физиономию. Юля в чем-то напоминала Шурика: сколько было у нее лаборантов – не знаю, но с двумя научными сотрудниками она ухитрялась трахаться прямо на пожарной лестнице. Обязанности между лаборантами делились довольно своеобразно: Юля паяла, сверлила и клеила, а Валера вел лабораторный журнал и мыл пробирки.

Вот такой коллектив подобрался в «кухне дьявола». Стоит добавить, что здесь пытались работать более «нормальные» люди, без всяких задвигов и зациклений, но почему-то не задерживались и вскоре уходили. А у нас всегда кипела работа, никто не торопился домой, и рабочий день затягивался порой до позднего вечера, особенно когда проводились сумасшедшие, иногда опасные и не санкционированные начальником отдела опыты, причем подопытными становились сами же экспериментаторы. Надо полагать, это и привело лабораторию к невероятному открытию с ужасными последствиями.

II. О ЧЕМ ДУМАЮТ МЕРТВЫЕ

В тот самый день, с которого можно было бы начать отсчет этим событиям, я по ряду причин опоздал на работу. Для начала с утра пораньше меня схватил за горло приступ удушья, потом долго не заводился мотоцикл и, в довершение всего, гаишник оштрафовал меня за неправильный проезд перекрестка.

В лаборатории находились уже все, кроме Сергея. Работа, видимо, не ладилась, вся аппаратура была отключена, а что касается не так давно построенного по проекту Сергея дешифратора биотоков, который несколько дней проходил очередные испытания «на выносливость», то в этот момент Юля что-то в нем перепаивала и вполголоса поругивалась. У Юлиных ног, под столом с периферийной аппаратурой, спала Джесси, а Валера тихонько дремал в углу лаборатории. Физик и врач, как всегда в случаях вынужденного безделья. препирались между собой, а Шурик, сидя возле своего стола, на котором царил невообразимый кавардак, отпускал какие-то сомнительные комплименты Лене, рассеянно вертевшей в руках пустую мензурку.

Я поздоровался и поинтересовался:

– А где шеф?

– Вызвали его, – ответил Шурик. – Говорят, половину наших тем прикрывать будут.

– Почему? – удивился я.

– Считают, что вредные и бесперспективные. Особенно февральские. Настучал кто-то... Или из первой лаборатории нажаловались.

... А в феврале мы действительно проводили интересные, хотя и небезопасные для здоровья опыты.

Тогда, после безуспешных попыток нащупать хоть какое-то подобие смысла в сигналах, посылаемых мозгом в пространство, Сергей подкинул идею провести опыт по-новому. Степан поднял старые связи в Москве и добыл там пару головных шлемов с бесконтактными датчиками нового типа. А Сергей совместно с Владимиром спроектировал дешифратор, дабы преобразовывать сигналы мозговой деятельности для введения в машинную память. После чего наш шеф сказал, что следует чем-нибудь усилить работу мозга, притом значительно, так как череп является своеобразным экраном, при обычных условиях достаточно плотным.

По мнению Сергея, мозг вообще не должен давать никакой информации никому, кроме его обладателя, поскольку устроен так, что в отличие от аппаратов, созданных человеком, в нормальных условиях ничего постороннего, «паразитного», на сторону не выдает. И лишь у человека, погруженного в состояние комы, мозг вдруг начинает излучать некие импульсы в довольно узком диапазоне частот... Что же касается электроэнцефалографии, то это слишком грубый метод, годный лишь для общей диагностики. (Впрочем, у Степана насчет всего этого было свое мнение).

 Сергей спросил Лену, существует ли подходящий химический стимулятор мозговой деятельности, который можно было бы вводить в организм извне.

Лена ответила, что такой стимулятор теоретически возможен, и взялась за дело.

Через пару недель она сумела синтезировать нейролептический препарат, к слову говоря, оказавшийся уже вторым ее изобретением. Был еще «препарат №1», а впоследствии появился и «№3», но о нем речь впереди... Что же качается первого препарата, то уверен, что любой студент продал бы за него душу дьяволу. Двух граммов этого снадобья было достаточно, чтобы вызубрить учебник в 300-400 страниц...

После долгих споров и пререканий, приняв дозу «препарата №2», под «колпак» сел Шурик. Несмотря на то, что наш математик вызвался добровольцем, он требовал, чтобы его отпустили к нотариусу, дабы составить завещание; но когда мы узнали, что нам он ничего оставлять не собирается, пресекли эти поползновения в корне. Шурик сел в большое удобное кресло, использующееся в таких случаях, и мы начали проводить опыт. Узнай начальство о наших фокусах – поседело бы.

На Сашину голову водрузили шлем с бесконтактными датчиками, включили аппаратуру и стали ждать.

И – удалось. На осциллографе бешено заплясали кривые, а курсор заметался по экрану монитора, высвечивая какие-то зубодробительные формулы. Такого никто из нас еще не видел; все притихли. Похоже, что аппаратура наконец что-то уловила в этих самых «паразитных» сигналах мозга.

Приборы выдали на экран еще несколько математических символов, затем последовала цепочка нулей – действие препарата закончилось, и эксперимент завершился.

Шурик, сидевший в кресле в каком-то трансе, стал мотать головой, едва с него сняли «колпак», и кинулся к экрану.

– Ты что-то в уме считал? - спросил я.

– Вовсе нет. Я совсем о других вещах думал, – ответил Шурик. – Хотя эти формулы я отлично знаю, только вчера ими пользовался. Но сейчас я их не вспоминал...

Сергей казался здорово озадаченным. Ясно было, что эксперимент прошел нечисто. А, может быть, шеф тогда уже предполагал, что все это добром не кончится?

И все же Сергей решил поставить еще один опыт. Пока последний, сказал он.

По словам Чуприкова, была в наших опытах одна существенная загвоздка: всем хорошо известно, что человек думает не символами и знаками, а образами, которые монитор адекватно воспроизвести не может. В идеале должно происходить непосредственное отображение образов на экране уже не дисплея, а специального телевизора с высокими параметрами. Но для этого, кроме всего прочего, нужен дешифратор невероятной сложности, и сделать его пока что не по силам, наверное, целому институту.

Раз это пока невозможно, говорил Сергей, нужно идти другим путем. Например, известно, что «препарат №1» усиливает воспринимающую способность мозга, «препарат №2» – эмиссионную. Вывод: если одному человеку дать первый препарат, другому - второй, на обоих надеть шлемы, соединенные между собой через комплекс дешифраторов и усилителей, то первый испытуемый прочтет зрительные, звуковые и прочие мысленные образы второго. В общем, есть шанс вплотную приблизиться к решению задачи чтения чужих мыслей...

Казалось, проблема теперь только в правильном подборе усиливающего комплекса, дозировке препаратов и прочем. Оказалось – нет.

Кроме технических проблем, как выяснилось, существуют еще морально-этические. У каждого человека есть самые разные грехи и грешки, о которых он и сам-то вспоминать не любит, не говоря уже о том, чтобы поделиться глубоко упрятанными воспоминаниями с кем-либо еще, пусть даже со своими сотрудниками.

Вот в такой атмосфере неопределенности лаборатория и подошла к 10 июня, тому самому дню, с которого начались наши неприятности, после чего коллектив начал помаленьку разваливаться... Несколькими днями раньше Сергей написал план тем, в который включил и эти разработки. Возможно, теперь и решится судьба назревающего открытия. Если верить Шурику, то решится в плохом смысле этого слова.
 
 

Сергей вернулся злой как черт. Встав посреди помещения, он засунул руки в карманы и сообщил:

– Мне запретили заниматься темами стимуляции мозга. До тех пор, пока дяди с первого этажа не проверят препараты на своих подопечных в виварии. Когда они этим будут заниматься – не представляю, у них уже все заявлено на два года вперед. И еще я узнал, что есть мнение убрать из нашего отдела военных представителей. А это значит, что целая куча работ полетит к черту.

– Не ведь все шло прекрасно, - риторически сказал Шурик.

– Знаю... Нет, нельзя и все. Опасно. Опыты на людях запрещены. Я говорю: добровольцы. А мне говорят: несешь ответственность. Я говорю: согласен: А мне: не говори глупостей...

– Мы молчали. И тут Сергей произнес эту фразу:

– В связи с этим мне крайне необходим покойник.

Я решил, что Сергею пора ехать и самому сдаваться в «дом хи-хи», пока не поздно.

Но он тут же объяснил, что с этого самого покойника, точнее, с человека, находящегося в состоянии клинической смерти, можно без всяких упреков в неэтичности и, к слову, без применения второго препарата, переписать на магнитный диск мысли... А затем и прослушать их... И тогда (если, конечно, все пройдет удачно) поставить начальство перед фактом. Победителей ведь, как известно, не судят...

Не успели мы в это вникнуть, как Сергей вдруг произнес:

– Ладно. Глупости все это. Теперь слушайте. Наши темы откладываем на неопределенный срок. Занимаемся только биотоками по программе. Ее мы и так запустили, а требовать будут.. Женя, иди домой, собирайся. Полетишь в Москву выбивать аппаратуру... Валера, давай журнал...

Но в Москву мне в тот раз не суждено было лететь. Не успел я выйти из лаборатории, как начали разворачиваться события.

Буквально через несколько секунд после того, как Сергей дал всем «ЦУ», заверещал городской телефон. Просили Чуприкова. Как мы скоро узнали, звонил его друг, сотрудник уголовного розыска по фамилии Шельгин. Ему срочно потребовалась какая-то неофициальная экспертиза, а попутно он вот что рассказал нашему шефу.

Некий тип тяжело ранил ножом преподавательницу английского языка из Политехнического. Старший инспектор Шельгин, которому пришлось заняться этим этим делом, очень сокрушался по поводу того, что, кроме этой женщины, никто больше не сможет сказать ничего насчет преступника. А в реанимации сообщили, что жить женщине остались считанные часы и в сознание она, скорее всего, не придет.

Сергей, который не мог думать ни о чем другом в этот момент, тут же и выдал ему свою теорию записи информации с человека в состоянии клинической смерти. Шельгин, разумеется, ничего не понял, кроме того, что можно-таки найти преступника с помощью научных методов, и – надо отдать ему должное – тянуть время не стал. Он приехал на служебной машине прямо к институту и позвонил в лабораторию из вестибюля. Сергей уже собрался взять с собой шлем и дешифратор (на этих вещах не было инвентарных номеров). Осталось решить, как быть с машинным дисководом. Его без разрешения не вынесешь, да и в карман он, мягко говоря, не поместится. Но тут Сергею повезло. Сегодня Шурик притащил в лабораторию свой «Шарп». И Сергей, не долго думая, взял с собой этот магнитофон и кассету, несмотря на Сашины слабые протесты. Валера понес вниз дешифратор, а Сергей забрал один из шлемов, отсоединив его от входного блока аппаратуры. Второй шлем, подключенный к выходу, лежал на столе, под которым на своей подстилке спала Джесси и, видит Бог, Сергею нужно было взять именно его.

...Наш шеф вернулся почти под вечер, торжествующий, поскольку умудрился с помощью своего друга перехитрить реаниматоров.

Знаете, как он назвал информацию, записанную, возможно, через дешифратор на «Шарп»? Некротической... Вот так. Знай я заранее, как дело повернется в будущем, наверное, положил бы на кассету магнит. Но, к сожалению, я не пророк и не гадальщик.

Сергей поставил кассету с бесценной записью на стол возле дисплея, и все столпились вокруг. Каждому отелось взглянуть не нее.

Кассета как кассета. Японская, «ТДК-90». Но все чувствовали, что назревает интересное событие. Только Шурик бурчал, поскольку Сергей загубил какую-то совершенно уникальную запись.

Чуприкову не терпелось провести опыт, тем более что он пообещал своему другу сегодня же сообщить имя убийцы.

Он, Шурик и я взялись за дело. Мы подсоединили магнитофон к ЭВМ, вставили кассету и включили аппаратуру. И вот тут-то мы и увидели это...

Из динамиков магнитофона доносилось только легкое шипение, но по экрану монитора побежали слова и обрывки фраз сплошным текстом:

«ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ НЕ СУЕТИСЬ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ НЕПРАВИЛЬНО КРОВЬ НА РУКАХ ОСТОРОЖНЕЕ Я ТЕБЯ НЕ БОЮСЬ БЕЗ ЭТОГО НЕ ОБОЙТИСЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ УБЕРИ НОЖ ПРОШУ ТЕБЯ КРОВЬ НА РУКАХ ЭТО ТОЖЕ СНИМИ ШЕСТЬ В ДЛИНУ HOW MANY WORDS УБЕРИ НОЖ КАК БОЛЬНО ТЫ САМ ЭТОГО ХОТЕЛ БОЛЬНО»

И в таком духе до конца кассеты. Прогнав всю сторону, Сергей выключил магнитофон. Запись произвела на всех гнетущее впечатление. Теперь никто уже не решался сесть под выходной «колпак», чтобы все это «прослушать» непосредственно своим мозгом.

– Ясно, – сказал Сергей. – Давайте сделаем так...

– Джесси! – вдруг сдавленным голосом воскликнула Лена.

И тут мы увидели, что шлем, подключенный к выходному блоку, кто-то нечаянно столкнул, и он упал под стол, на подстилку, а Джесси сейчас лежала там, спрятав голову внутрь этого шлема. Казалось, она заснула, но ее подрагивающий хвост показывал, что она не спит, а к чему-то прислушивается. К чему?

Возглас Лены встревожил кошку. Она вынула голову из шлема и посмотрела на нас, а точнее, на меня.

Не знаю, испытывал ли кто-нибудь еще подобный кошмар. На меня смотрела кошка, одомашненный хищный зверь, но у нее был совершенно не кошачий, я бы сказал, по-человечески осмысленный взгляд!

Это длилось, наверное, всего несколько секунд. Затем Джесси встала и, не глядя на нас, прошествовала к двери. Толкнув лапой створку, она вышла в коридор и скрылась... В лаборатории царило гробовое молчание.

– Чего это она, а? – спросил Валера. Никто ему не ответил, и вдруг заговорила Юля:

– Ой, она выпила раствор «Б»! Она отравилась!

– Раствор «Б» не токсичен, – машинально отозвалась Лена. И тут же: – Что?! Что ты сказала?

Сегодня в лаборатории точно правил бал Сатана. Все бросились к Юле.

– Вот, – показала она. – Колба стояла здесь. А Джесси, наверное, случайно ее опрокинула и вылакала лужу.

Я взял колбу и понюхал. Оставшаяся часть раствора слабо пахла чем-то вроде валерьянки.

– Ничего удивительного, – сказал я. – Трудно ей было удержаться. Все кошки это обожают. – Я поставил колбу обратно.

– Активатор-то хоть на месте? – спросила Лена.

– На месте, – ответила Юля.

– Куда ты смотрел? – зашипел Владимир на Валеру. – Не по глазам, что ли, было за кошкой уследить?

– А я-то тут причем? – обиделся лаборант.

– Стоп, стоп, – сказал Сергей. – Тише, товарищи!

– Ваше слово, товарищ маузер, – влез Шурик. Никто, однако, не обратил на него внимания.

– Подождите, – проговорил Сергей. – Что у нас случилось? Джесси выпила промежуточный продукт синтеза нейролептиков, затем случайно влезла в шлем и прослушала всю запись с некротической информацией.

– А потом, – сказал я, – когда Лена позвала ее, кошка посмотрела на меня. Даю голову на отсечение, что у нее на морде появилось осмысленное, совершенно не кошачье выражение... У нее изменились глаза!

– Черт, – пробормотал Степан. – Я тоже это видел!

– Кошка очеловечилась, – хохотнул Шурик. Все посмотрели на него. Шурик стушевался, и в лаборатории опять повисла тишина.

Сергей взглянул на часы.

– Конец рабочего дня, – произнес он. – Всем – до свидания... А вас, Кулешов, попрошу остаться, – официально закончил он.

Расходились молча, глядя в пол. Казалось, сегодня в лаборатории и вправду произошло нечто дьявольское. Впрочем, на самом деле все оказалось значительно хуже, чем можно было тогда ожидать.

– Женя, – обратился ко мне Сергей, когда все ушли. – Надо найти Джесси.

– Кошка, наверное, где-то здесь, – сказал я. – Залезла опять к тете Маше...

– Кошки там наверняка нет, - возразил Геннадий. – Но найти ее надо. Я очень боюсь, как бы Джесси действительно не восприняла эту информацию...Кошачьему мозгу все равно ничего не понять, но тем не менее животное нужно вернуть в лабораторию. Попробуй заняться этим. Получится – хорошо, не получится... Ну, что тогда... Дальше. Припрячь раствор «Б». Куда-нибудь понадежнее. И вот еще что. Сходи прямо сейчас в нашу библиотеку. Там твои подопечные перепились и что-то сломали. Загляни, разберись, что именно. Закроешь потом лабораторию и – домой... Все. До свидания.

III. НА СВОЙ СТРАХ И РИСК

Библиотека эта принадлежала исключительно нашему отделу. Несколько дней назад там понадобилось сменить проводку, а так как у нас сократили электрика, то мне пришлось привлекать работяг со стороны, так что ремонт в библиотеке провели какие-то алкоголики и что-то там натворили.

Я открыл дверь ключом Сергея и вошел внутрь. Да, ребята поработали неплохо. Нет, проводку они заменили нормально, но вот оставили после себя...

На полу – грязь, все стулья перевернуты, кругом валяются пустые бутылки и рыбьи скелеты... Надо будет бутылки тете Маше отдать... Один стеллаж с книгами рухнул, и вся наша литература валялась на полу вперемешку с остатками пьяных трапез. А второй стеллаж...

Я поднял голову и вздрогнул. С верхней полки на меня смотрела здоровенная кошачья морда.

– Кис-кис-кис, – позвал я, глупо, наверное, улыбаясь. – Джесси, иди сюда... («Как она забралась в библиотеку, тварь?»).

Джесси сипло зевнула, широко разинув свою пасть, и отвернулась. Ее толстый хвост свесился вниз.

Положение было глупейшим. Вот она, эта кошка, которую, кстати, мне поручено поймать, причем, в башке ее, похоже, что-то произошло, а вот я что-то никак не могу сообразить, каким образом вернуть ее обратно в лабораторию.

– Джесси, – умоляюще пропел я. – Кис-кис... Пойдем.

Проклятая кошка даже не взглянула в мою сторону. Лапой она притянула к себе ближайшую книгу и с наслаждением принялась драть ее когтями. А когти у нее...

Я представил себе, как карабкаюсь по полкам к Джесси, а она своими когтями мне по физиономии... Нет, это не выход. Лучше согнать ее вниз и поймать  на полу. А как ее, проклятую, ловить – я совершенно себе не представлял. Много чем я занимался в жизни, но вот ловить кошек мне как-то пока не приходилось.

Я снял пиджак и взял его в левую руку. Правой же начал подбирать с пола книги и швырять их в кошку.

Книги, махая переплетами, как крыльями, стукались о стену, полки и иногда попадали кошке в голову. Джесси злобно зашипела и спрыгнула вниз, причем сразу же отскочила в угол, выгнула спину дугой и еще раз прошипела какое-то проклятие.

Я расправил пиджак и стал надвигаться на кошку. И вдруг Джесси успокоилась, потянулась и не спеша перешла в другой угол, едва заметно подрагивая кончиком хвоста.

«Вот дрянь», – подумал я и последовал за ней. Выбрав момент, я бросился вперед, стараясь сразу же накрыть пиджаком голову и передние лапы кошки. Джесси заорала ужасным голосом (хорошо, хоть Лена не видит и не слышит), начала брыкаться, царапаться и кусаться. И – вырвалась-таки, зараза.

Но не одна.

А вместе с моим пиджаком.

Оттащив пиджак в угол и сев на него, он принялась, урча, драть его. Распоров подкладку, Джесси попыталась оторвать рукав и, надо признать, весьма преуспела в этом.

А я стоял как дурак. Будь это какая-нибудь другая кошка, я, не раздумывая, треснул бы ее стулом. Но это была Джесси, совершенно необычная кошка, и ее нужно было взять так, чтобы, не дай Бог, не повредить ей ничего. И она, стерва, похоже, знала об этом, во всяком случае, как я считал, догадывалась своим животным инстинктом.

Джесси прекратила терзать мой пиджак и посмотрела на меня. Казалось, она ухмыляется: «Ну, что ты теперь предпримешь?» Затем она встала, угрожающе нагнула голову и пошла на меня, шипя, как газовая горелка.

Ох и здоровенное же котище! Я попятился и скоро уперся спиной в стену.

А кошка остановилась, села напротив меня и стала внимательно смотреть мне в лицо своими желто-зелеными глазами.

Я не мог оторвать от нее взгляда. И не мог отойти. Со стороны, конечно, это выглядело на редкость забавно: человек и кошка играют в гляделки. Но на деле происходило что-то совершенно дьявольское. Если у меня, как некоторые считают, в голове тараканы, то завелись они именно в эту минуту.

Неожиданно кошка метнулась к окну, подскочила к форточке, повернула лапами задвижку (провалиться мне, если я вру!) и выскочила наружу.

Некоторое время я ошалело глядел на окно, затем поднял один из стульев и сел на него. В голове плясали черти, сердце бешено колотилось. Бред какой-то! Неужели кошка и вправду научилась соображать? Жутко, если так... После того, как она прослушала эту кассету. С некротической информацией, бес ее возьми!

Немного погодя я успокоился и начал думать о том, что завтра мне придется носиться по городу в поисках этой рыжей твари. Как я ее найду? А если найду, не получится ли опять так, как сегодня? И где ее искать? Куда она вздумает спрятаться?

Джесси, разумеется, может уйти на какую-нибудь свалку или же окопаться в одном из сотен городских дворов, чтобы по вечерам петь песни с местными котами. Может удрать в лес, если почувствует зов предков, а это плохо.

Но куда хуже, если в ее мозгу действительно пробудилось некое подобие разума! Тогда ее действия непредсказуемы. Ведь она в этом случае станет такой хитрой, что сможет жить в каком-нибудь магазине или же ресторане, причем об этом будут знать только мыши... Интересно, станет ли она сейчас жрать мышей?

Так... Значит, моя задача с завтрашнего дня – анализ дальнейших действий существа, которое мне во что бы то ни стало надо изловить, и которое об этом знает. Задача трудная, можно сказать – невыполнимая. Но если кошка снова не окажется в лаборатории, могут произойти неприятности...

Стоп. А какие, собственно, неприятности? Убежала, и ладно. Не такая уж Джесси уникальная. В лаборатории осталась кассета, и можно будет прогнать ее еще раз, а то и не один, поочередно сажая под шлем разных животных, пусть тех же кошек... А не опасно ли это? Кто знает, что будет, если на свет появится еще несколько таких вот монстров?

Пардон, я не доктор Моро, да и Сергей, надо думать, тоже. Кто знает, что этим тварям взбредет в голову? Может, и Джесси уже?..

Я встал и подошел к стеллажу. Поставив рядом стул, залез на него и снял с верхней полки, где недавно лежала Джесси, несколько книг. Кошка изорвала когтями «Справочник по международной системе единиц» и слегка попортила какой-то ветхий томик на английском языке.

Я машинально начал листать эту книгу и чуть не свалился со стула.

На каждом листе виднелись следы когтей Джесси. Кроме того, когда кошка бродила по библиотеке, то вляпалась в грязь, и на страницах отпечатались следы ее лап, точнее, правой передней лапы, которой она п е р е л и с т ы в а л а  страницы!

Сомнений быть не могло: бред бредом, но пока мы с Сергеем разговаривали, Джесси читала книгу!

Я посмотрел на обложку. Книга называлась «Супрематоры и синдром святого Фомы», автор – некий Рональд Стокс. На титульном листе – надпись: «Лондон, 1928 год».

Английский я знал не так что бы хорошо, но достаточно, чтобы улавливать смысл прочитанного. Листая страницы, я убедился, что этот однофамилец знаменитого физика – явный мракобес и мизантроп. В книге говорилось о диктатуре таинственных личностей, которые могут безнаказанно творить самые жуткие дела, неизвестно откуда появляясь и бесследно исчезая. Автор доказывал, что такие личности в принципе могут существовать, и плохо тогда всем будет, если они начнут действовать.

Кроме этого, ничего мне больше здесь не было понятно по причине ограниченности моего запаса английских слов, и я закрыл книгу.

И все же то, что я понял, оставило не очень приятное впечатление. Что же это за человек такой – Рональд Стокс? Почему я раньше никогда не слыхал о таком?

Стоп, это все не то. С Сергеем мы беседовали минут пятнадцать. Эксперимент закончился... я посмотрел на часы... в половине пятого. Значит, кошка могла больше получаса листать эту книгу.

Да, дела... Случайно ли кошка направилась в библиотеку? И случайно ли она выбрала именно эту книгу? Может быть, да, а может, нет. На этот вопрос теперь никто не ответит...

Как так никто, черт побери?! Ведь понятно, что книгу читала или же хотела прочитать та женщина, что лежит в реанимации (жива ли она еще?), а кошка через шлем что-то уловила и пошла листать этот «труд».

Мне стало не по себе от таких мыслей, но я еще надеялся, что все это – не больше, чем мои страхи. Я не мог и не хотел верить в подобный бред... Прихватив книгу, я отправился обратно в лабораторию, в душе проклиная и Стокса, и Джесси, и даже ту женщину. Едва я закрыл за собой дверь, как задребезжал телефон. Я подошел и снял трубку.

– Здравствуйте, – послышался незнакомый мужской голос. – Чуприкова можно позвать?

– Он ушел уже, – ответил я. – Эй, постойте, не бросайте трубку! Ваша фамилия Шельгин?

– Да, – в голосе послышалось легкое удивление. – А с кем говорю я?

– С научным сотрудником Кулешовым, – ответил я.

– А-а, ну и как? – Инспектор явно имел в виду, узнал ли Сергей имя покушавшегося.

– Вынужден вас разочаровать. Эксперимент не удался. Завтра, наверное, мы его повторим, но ничего обещать не могу.

– Понятно,– протянул мой собеседник. – Жаль.

– А эта женщина так и не пришла в себя?

– Нет. Она скончалась.

– Вот как... Скажите, а кто она такая? – спросил я, еще толком не зная, зачем мне это понадобилось.

– Я не могу ответить на ваш вопрос, – раздался сухой ответ. – Извините. До свидания. – Шельгин положил трубку.

Я встал и собрался уходить. Но тут мой взгляд упал на магнитофон, который Шурик почему-то оставил в лаборатории. Кассета все еще находилась в нем, шлем, подключенный к выходному блоку, по-прежнему лежал на столе.

Какой черт толкнул меня на это? Зачем мне все это было нужно? Неужели я не подумал тогда о последствиях?

Но повторяю: пророчествовать я не умею.

Я подошел к полке, где стоял налитый в колбу раствор «Б». Немного постояв, я взял колбу в руку и понюхал. Пахло валерьянкой. Перекрестившись, я поднял колбу ко рту и, не отрываясь, осушил ее (снадобье было довольно мерзким на вкус).

Потом я включил аппаратуру, проверил, той ли стороной вставлена кассета, перемотал ленту на начало и, надев шлем – почему рядом никто не стоял, чтобы схватить меня за руку? – включил магнитофон на воспроизведение. Сел в кресло и закрыл глаза.

Ничего... Я не слышал и не ощущал ничего, кроме того, что в голове у меня крутится целая батарея магнитных дисков и на них накладываются десятки, сотни файлов каких-то каббалистических символов. Но смысла в этой информации я не находил.

Кассета кончилась. Я снял шлем, встал и выключил всю систему. Прислушался к своим ощущениям. Ничего нового, только, похоже, опять приступ вот-вот начнется.

Проклиная свои болячки, я проглотил таблетку. Потом надел куртку, взял книгу и, обесточив лабораторию, вышел. «Ох и будет мне завтра», – думал я, спускаясь к выходу.
 
 

За весь вечер со мной так ничего и не случилось, и я начал подумывать, что мой мозг не усвоил информацию.

Я поставил мотоцикл в гараж, сделал себе ужин, а потом, посмотрев телевизор, лег спать. И вот тут-то все и началось.

Какими словами можно передать то буйство образов, символов, вспышек и красок, что мельтешили у меня в голове? Я шел сквозь строй чужих мыслей, которые далеко не сразу стали понятными, и мне было тесно между ними, а когда мозг наконец уступил и чужие мысли слились с моими, вокруг разверзлась тьма и тут же вывернулась наизнанку. Я был каким-то квантом, мечущимся по этой тьме навыворот, я считал ее грани и вершины, пытался пробиться сквозь нее, проминая ее плоскости и сгибая ее выступы. И я пробился сквозь тьму к свету, понял все, что мне нужно было понять и начал видеть и слышать. А видел я чьи-то неизвестные лица, искаженные, как в кривом, но постепенно выпрямляющемся зеркале, и брызги крови на стенах, и обнаженные тела, совершавшие порой естественные, порой странные движения. И все это время слышался что-то говоривший монотонный женский голос.

Всю ночь я находился в промежуточном состоянии между явью и сном. Магнитные диски в голове бешено вращались, выдавая в сознание файл за файлом записанную вечером информацию. Это было чертовски тяжело переносить, мозг с трудом выдерживал такую нагрузку, но к утру скорость вращения немного уменьшилась, информация заполнила все клетки моей оперативной памяти, и к тому моменту, когда прозвенел будильник, я знал об этой женщине все.

IV. ЧЕРНОКНИЖИЕ

К зданию института я подъехал довольно рано, минут за двадцать до начала рабочего дня. Ключа от лаборатории на вахте однако не оказалось, и я пошел наверх, думая, кого это черт принес в такую рань.

Но лаборатория была запертой. Поудивлявшись, я начал дергать ручку, и в этот момент появился Сергей.

– А, Женя! Доброе утро... Чего не открываешь? – спросил он после обмена приветствиями.

– Так заперто.

– А ключ на что?

– Нет ключа. Я думал, что здесь уже есть кто-то.

Сергей вдруг стал серьезным. Послав вовремя подошедшего Шурика к коменданту за вторым ключом, он наклонился к замочной скважине и начал в нее заглядывать, но, разумеется, ничего толком не увидел.

– Был я вчера в библиотеке, – решил я сообщить. – Джесси оказалась там.

– Где она? – встрепенулся Сергей.

– Сбежала.

Сергей невнятно выругался.

– Как сбежала?

– Через форточку.

– Закрыть надо было. Не сообразил, что ли?

– Кошка сама ее открыла.

– Не понял.

– Говорю: кошка подскочила к окну, открыла форточку и вылезла наружу.

– А, ч-черт! Там же карниз!.. Она могла перебраться в любое другое помещение.

– Или вообще удрать из института... Да, звонил ваш приятель. Интересовался, как дела.

– Что ты ему ответил?

– Что эксперимент не удался.

Тут появились Шурик с ключом, и когда мы открыли дверь, подошли Лена, Степан и Валера с Юлей. Валера, как всегда, был с бодунища.

Первое, что бросилось нам в глаза – из магнитофона исчезла кассета.

– Куда ты ее задевал? – спросил меня Сергей, хотя, похоже, он уже понял, что я не при чем.

– Не брал я ее, Сергей Германович... Что зря-то говорите?

– Кто-то разбил колбу, – воскликнула Лена.

– Какую колбу? – одновременно спросили я и Сергей.

– Ту самую, с раствором «Б». И активатор исчез.

– Черт знает что... – начал Сергей. Но тут Шурик, который включил машину и нажал несколько кнопок на клавиатуре терминала, нехорошо высказался и сообщил:

– В памяти-то у нее полная пустота!

Сергей застонал и сел в кресло... Я молча смотрел на окна нашей лаборатории. Все форточки в них были закрыты, а открыть их снаружи, не разбив стекла, не представлялось возможным. Джесси, наверное, стащила с вахты ключ, открыла им дверь (дорого я бы дал, чтоб увидеть такое зрелище), стащила зачем-то склянку с активатором, разбила колбу, скорее всего, со злости, что там пусто и извлекла кассету. Ну и поработала с ЭВМ, стерев все из ее памяти... Интересно, куда она кассету задевала? Наверное, вынесла в зубах на улицу и бросила в ливневую канализацию. Больше, наверное, некуда... Но она все-таки опоздала...

– Женя, – сказал Сергей. – Я освобождаю тебя от всякой работы. Ищи кошку. Можешь, конечно, отказаться, поскольку это дело темное. Ничего против иметь не буду, просто сам начну искать ее после работы...

– Согласен, – перебил я.

 *  *  *

 ... Красивое, немного удлиненное лицо с большими зеленовато-карими глазами. Тонкий, классической формы нос. Мягкие чувственные губы, всегда готовые ласково улыбнуться. Зубы не очень ровные, зато белые, чистые, один к одному. Волосы темные, густые, свободно спадающие до плеч. В уголках глаз – тонкие стрелочки, предательски выдающие ее возраст – двадцать девять лет. Что, впрочем, для современной женщины совсем немного.

Такой преподавательницы английского языка я, будучи студентом, не знал – очевидно, она пришла работать в институт уже после того, как я получил диплом. Но именно так выглядела Вера Леонидовна Златоградская, преподаватель английского в Политехническом, во всяком случае, таким она воспринимала свое зеркальное отражение, оставшееся в ее памяти и перешедшее в мой мозг... О том, как она выглядит сейчас, лучше не думать.

Впрочем, важно другое: перед глазами маячит чье-то мужское лицо, искаженное злобой. Возможно, это лицо того типа, что убил ее. И, похоже, он знал за что, только этого я никак пока не могу уловить. Не могу уловить и его имени... Во всяком случае, надо будет встретиться с инспектором Шельгиным и заключить с ним джентльменское соглашение: я дам ему фоторобот убийцы, а он сообщит о том, без чего мне не обойтись. Разумеется, Сергею – ни слова. Похоже, он и так что-то подозревает...

Так вот она какая была – Вера Златоградская. Красивая незамужняя «англичанка», вполне респектабельно выглядевшая и старавшаяся на людях вести себя прилично.

Но зато в ее душе бушевали такие страсти, от которых мне становилось не по себе. Под симпатичной маской скрывалась жутковатая гримаса.

Во-первых, у этой женщины имелись мало заметные для окружающих, но прочные садистские наклонности, которые в сочетании с ее развитым воображением рисовали такие картины, которые заставили бы содрогаться человека и с более крепкими нервами, чем у меня. К тому же у нее были, как их сейчас называют, странности в сексуальной ориентации.

Во-вторых, Вера жила и другой, скрытой от посторонних жизнью. Несколько раз она с компанией каких-то парней и девиц выезжала на довольно-таки шикарную дачу. Там они устраивали диковатые веселья с выпивкой, стриптизом и всеми вытекающими отсюда последствиями. Такие оргии Вере очень нравились, и она любила их вспоминать... Был у нее и постоянный друг-любовник, но единственным близким человеком она считала своего не то сводного, не то двоюродного брата.

Кроме всего прочего, Вера давно уже мечтала изучить тот самый труд Рональда Стокса, который лежал сейчас передо мной на тумбочке. Где она только его ни искала, даже в самой Англии, когда ездила туда на стажировку. Впрочем, там она его не нашла, и это было странно... И еще она нацеливалась порыться в нашей библиотеке. Кто ей дал наводку – тоже пока не ясно.

... Значит, так. Я нахожусь в бессрочной командировке (пусть мне завидует, кто может!) и первый ее день ничего не буду делать (это пока бессмысленно), буду только думать. Почитаю Стокса, узнаю, кстати, кто он и что это за супрематоры такие, и что это за книга, которой не нашлось даже в библиотеке Британского музея. Слава Богу, английский я теперь знаю прекрасно, спасибо, Вера!

Но – сначала разберемся в личности этого Стокса. Думаю, мне это пригодится. В БСЭ, конечно, я нашел информацию только о Джордже Габриэле, не имевшем к Рональду никакого отношения. Тогда я открыл записную книжку и разыскал рабочий телефон одного старого знакомого, который в свое время увлекался философией, окончил по этой специальности университет, а теперь, кажется, пишет какую-то вздорную диссертацию.

Я снял трубку и набрал номер.

– Да! – заорал кто-то на том конце провода.

– Спиридонова Игоря позовите, пожалуйста.

– Слушаю! Кто говорит?

– Здорово! Это Женя Кулешов.

– А! Здорово, сволочь, как поживаешь?

На Игоря обижаться нельзя: он слишком экспрессивный человек, чтобы выбирать выражения.

– Привет, скотина! – в тон ему ответствовал я. – Думаю, не хуже, чем ты.

– Рад за тебя. Женился, что ли?

– Да нет, пока что.

– Э, а я вот попался на удочку.

– Да? А кто она, кстати? Я ее знаю?

– Не знаешь. Она тоже у нас в аспирантуре учится. Мы тут с ней здорово во взглядах сошлись, теперь диссеры вместе писать будем.

– Молодцы... Кстати, в ваших диссерах ничего нет о трудах некоего Рональда Стокса?

– Стокса? Слушай, знакомая, однако, фамилия... А это не физик, случайно? Если физик, то не наш профиль...

– Это другой. Физик – тот Джордж, а этот – Рональд.

– Рональд Стокс, значит? Черт возьми, никак не могу вспомнить... А ты не в курсе, чем он знаменит?

– Не особенно. Знаю, что англичанин. Мистик. Где-то в двадцатых годах нашего столетия написал книгу под названием «Супрематоры». Все.

– Ладно. Позвони через часок, может, я что-нибудь узнаю.

Положив трубку, я лег на диван поверх покрывала и раскрыл книгу. Пропустив несколько страниц, где говорилось что-то о дихотомичности человеческого сознания с точки зрения солипсизма (за точность не ручаюсь), я скоро наткнулся на интересные строки.

«Издавна считалось, – писал Стокс, – что творение абстрактного зла – это привилегия дьявола и демонов, выдуманных на страх обывателям, да злых волшебников, выдуманных на потеху детям. Отнюдь нет! Абстрактное зло – это дело нашего ума и наших же рук; в человеческом уме зреет ужасный замысел, и человеческие руки совершают черное дело. Человек и только человек может делать зло людям, и никто иной, поскольку нечистой силы как синклита нечеловеческих созданий в объективной реальности не существует...

С какой же целью, для чего мистер Джонс убивает мистера Смита? Может быть, с целью ограбления или хотя бы мести? Возможно.

Но вспомним процесс по делу Брайана Роджерса, который убил свою сестру, совершив это преступление с неслыханной жестокостью. Или скандальное происшествие в Ливерпуле, когда банда молодых людей шла по городу, убивая каждого встречного. Или более известные случаи – поступки ставшего уже почти легендарным Джека-потрошителя, орудовавшего в 1888 году в Ист-Энде, или француза Ландрю, который несколько лет назад держал в страхе всех парижанок.

Здесь не может быть и речи о преступлениях с целью выживания, обогащения или же вообще с какой-либо целью. Именно бесцельными убийствами себе подобных и отличается в первую очередь человек от животного...

Перед нами – проявление абстрактной жажды убийства, желания чужой смерти. Наши во многом несовершенные законы беспощадны к преступникам, охваченным таким желанием, люди испытывают к ним чувство ужаса, но таких убийц – носителей абстрактного зла – с каждым годом становится все больше и недалек тот день, когда зло станет нормой человеческого общения.

Впрочем, само понятие зла как такового если и не исчезнет, то значительно трансформируется. Ведь что есть зло – пусть это будет и не убийство, а разгром имущества, самые разные способы отравления жизни своему ближнему, или даже просто игры детей, часто переходящие в самое настоящие насилие?

Все это – проявления убийственного инстинкта, заложенного в каждом человеке изначально, заложенного самой природой, которая, устрашившись своей ошибки – создания разумной жизни – решила сделать так, чтобы люди в конце концов истребили самих себя. Кроме этого инстинкта, у каждого есть подсознательное стремление к саморазрушению, но здесь необходим отдельный разговор.

Это – не очередное толкование Книги Откровений, которой нас стращают со всех возможных амвонов. Это – попытка объяснить объективный закон человеческого развития, согласно которому (и это знает каждый!) человек ненавидит многих из себе подобных и желает им смерти. И в будущем – недалеком будущем, когда начнется закат нашей цивилизации, люди начнут усиленно истреблять друг друга во время войн, которые к рубежу тысячелетий, очевидно, не будут стихать или же отравят природу настолько, что на улицу невозможно будет выйти без противогаза. При всем этом основная часть людей дойдет до такой степени духовной деградации (не религиозной, поскольку религия, несомненно, испытает новый подъем, а именно духовной), что убийственный инстинкт пересилит все прочие, а жажда насилия отбросит в сторону зыбкие нормы морали и общественного поведения.

... Убийственный инстинкт заложен в каждом человеке, но у одного он проявляется в меньшей степени, у другого – в большей, ибо человек – это очень сложная структура как в биологическом, так и в философском аспекте. Человеческое сознание неоднородно – в каждом индивидууме находится порядка трех-пяти шизоидов, которых обыватели называют чертами характера. Известно, что трус может совершать чудеса храбрости, глупец – удивлять глубокими мыслями, а образец честности способен совершить кражу. Всем также известно о сексуальных извращениях, подробно описанных в свое время Крафтом-Эббингом и Захер-Мазохом, о так называемых «раздвоении личности» и «внутреннем голосе». Здесь мы имеем дело ни с чем иным, как проявлениями борьбы разных шизоидов внутри одного индивидуума. В результате этой борьбы один из шизоидов может подавить другие, и тогда происходит распад личности, частичный или полный; превращение мужчины в женщину (но без перемены облика!) и наоборот; а также многое другое. Но это уже отклонения от нормы, здесь – поле деятельности для психиатров и психологов...

В некоторых случаях может произойти полное высвобождение шизоида – носителя убийственного инстинкта, который, в отличие от вышеупомянутых психических расстройств, является вполне здоровым комплексом безусловных рефлексов. За примерами не нужно далеко идти – стоит только открыть дверь вашего дома...»

Я отложил книгу и встал. Этот английский, которым была написана книга, казался мне несколько тяжеловесным и, возможно, я кое-что упустил и не так понял. Но и тот убогий перевод, который у меня получился, свидетельствовал, что Стокс, черт возьми, кое в чем был прав...

Я снова позвонил Игорю.

– Короче, слушай, – начал он. – Вот что я нашел. Читаю: «Под именем Рональда Стокса опубликовал ряд произведений некий английский писатель и философ, чье настоящее имя до сего времени неизвестно. Некоторые называют Алистера Кроули, другие – Ричарда Хьюза, третьи – Артура Конан Дойля, но все эти гипотезы во многом спорны. Практически неизвестным широкому кругу осталось произведение...» – тут написано: «Сьюпримэйторз энд сент Томас синдром», в котором автор излагал философскую концепцию убийства человека человеком в оккультно-мистической интерпретации. Весь тираж книги за исключением сигнального экземпляра был скуплен эмиссарами Ватикана по приказу лично Папы римского и уничтожен; черновики же вместе с сигнальным экземпляром не найдены до настоящего времени. Прочие произведения Стокса представляли собой антинаучные труды по оккультизму, которые вызвали резкую критику даже со стороны приверженцев этого течения. До настоящего времени ни одна из книг Стокса не переиздавалась.» Это всё.

– Всё? Ну, спасибо.

– Хэ, «спасибо»! С тебя причитается. Это я вычитал из материалов моего шефа, он даже делал запрос в Лондон, где ему знакомые пытались отыскать книги Стокса. Ничего он так и не добыл, а вот сейчас сказал, что за этих «Сьюпримэйторов» отдал бы любые деньги... Кстати, у тебя случайно нет этой книги?

– Откуда? – равнодушно спросил я.

– А-а. Жаль. А то бы договорились...

– Погоди. Договоримся, но о другом. Чем сейчас занимается твой шеф?

– Монографию готовит. Как всегда, о всяких мистических течениях в Европе.

– Отлично. Ты не мог бы сказать, кто его консультирует в плане английского языка и литературы?

– Значит, мы договоримся?

– Договоримся! Я слушаю.

– Слушай. Перечисляю. Гэ Бубенцов, Вэ Златоградская, Пэ Кадышев, Зэ Эгреман. Доволен?

– Вполне. Спасибо.

– Не за что. Пойду подумаю, что с тебя взять можно.

– Ну, тогда пока.

– Бывай.

Я положил трубку, потом еще раз глянул на титульный лист книги и увидел напечатанное в самом низу страницы мелким шрифтом: «Sign Copy».

«А насчет этого мы все-таки не договоримся, – подумал я. – Последний экземпляр – у меня и, видит Бог, никому он не достанется... Продолжим.»

«Большинство людей, по всей видимости, подсознательно либо вполне осознанно, мечтает о том, чтобы получить возможность безнаказанно убивать, грабить, насиловать, причем делать все это с возможно большей жестокостью. Как правило, дальше мечтаний дело не идет, а те, у которых убийственный инстинкт стал превалирующим, начинают действовать. Одни вступают в колониальную армию под видом того, что им близки интересы Британской короны. Если бы так! Именно жажда уничтожения себе подобных тянет подданных Ее Величества в наши доминионы. Другие добывают оружие, как правило, американские или бельгийские револьверы, и начинают убивать. Впрочем, это говорит лишь о недостатке ума: их немедленно хватает полиция, а затем судьи приговаривают их к повешению.

Таких людей еще нельзя назвать супрематорами, но они уже близко подошли к наивысшему проявлению своих убийственных инстинктов...

О супрематорах людям, похоже, известно уже с относительно давних пор. Яркий пример тому мы видим у Стивенсона в его «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда». Эта книга известна практически каждому человеку и нет смысла пересказывать здесь ее содержание. Необходимо лишь уточнить, как события могли происходить в действительности, потому что это всего лишь художественное изложение.

Сейчас, конечно, невозможно сказать, кто был прототипом д-ра Джекила. Возможно, Стивенсону просто была хорошо известна подобная история, произошедшая, быть может, довольно давно или даже в другой стране.

Но как бы это и не происходило в действительности, тому человеку (оставим ему имя Джекил) удалось найти средство, с помощью которого он материализовывал одного из своих шизоидов, который и являлся носителем убийственного инстинкта. Происходит это несколько иначе, нежели описано в книге, но насколько точно подметил Стивенсон сущность шизоидного феномена! Наука даже сейчас не в состоянии вразумительно сказать что-либо о шизоидах, а в то время и подавно. Значит, повторяю, Стивенсону было известно о некоем супрематоре, который и бесчинствовал когда-то в Лондоне или другом городе...»

Загремел телефон. Я взял трубку и услышал голос Сергея:

– Женя?.. Ну, как успехи?

– Никак. Пока думаю.

– Думай. Но поторапливайся. А я нашел кассету... Точнее, то, что от нее осталось.

– И где же?

– Знаешь, где у нас за институтом кладут асфальт?.. Так вот, эта, по всей видимости, наша кассета оказалась раздавленной и вмурованной в покрытие, после того, как по ней проехался каток... Чуешь?

– Чую... Да, Сергей, в нашей библиотеке нет никаких английских книг?

– Думаю, что нет... А зачем тебе они понадобились?

– Так, проверяю одну гипотезу...

– Ну ладно... Кстати, я очень сильно сомневаюсь в том, что ты не прокрутил ту кассету еще раз, когда все уже ушли... А?

– Что вы, я же не сумасшедший... Хотя, стоило бы. Не зря же Джесси ее уничтожила... Сергей, все-таки посмотрите завтра насчет книг. Должны быть не адаптированные издания, а чисто английские оригиналы.

– Хорошо. Завтра позвони. Будь здоров.

– До свидания. – Я положил трубку и вернулся к чтению.

«Я долго искал секрет д-ра Джекила и наконец наткнулся на него, как это бывает, совершенно случайно. Словом, я и сам смог бы стать супрематором, впрочем, я и был им, но только по форме.

Всему помехой оказался описанный преподобным Б. Дж. Хокинсом синдром святого Фомы, которым, кстати, как намекал Стивенсон, в легкой форме страдал даже и сам Джекил. Этот синдром проявляется в том, что информационное тело одного индивидуума практически не в состоянии нанести ущерб информационному телу другого. Диапазон проявлений синдрома широк – от абстрактной гуманности до патологической трусости. При этом неизменным остается одно – человек с синдромом святого Фомы неспособен убивать.

... Приняв препарат в первый раз (впрочем, этого оказалось достаточно и для следующих превращений), я через некоторое время погрузился в глубокий транс, из которого долго не мог выйти – фантастическое оказалось в слишком большом количестве. Только спустя полчаса я с большим трудом стал воспринимать окружающее и, взглянув в зеркало, убедился, что мое «я» перешло в оболочку шизоида.

Человек, которого я увидел в зеркале, был очень похож на меня, правда, у него постоянно менялась внешность: уши и нос шевелились, то съеживаясь, то наоборот, растягиваясь; глаза постоянно меняли свои цвет и форму; губы то скорбно опускались вниз, то разъезжались в идиотской улыбке. Одна ужасная гримаса мгновенно сменяла другую, лицо находилось в постоянном движении, и смотреть на себя без содрогания я не мог. Только спустя несколько дней я научился следить за своим лицом и придавать ему необходимые черты.

Шизоид был совершенно беспомощен. Едва я пытался поднять руку, как он с грохотом падал на пол, а стоило мне сделать шаг, как шизоид тут же садился на корточки и долго отказывался шевелиться, несмотря на все мои старания. Впрочем, через час шизоид приобрел некоторую координацию движений, но к этому времени он был так измучен, что я с большим удовлетворением совершил обратный переход, для чего было достаточно одного лишь усилия воли...

Да, Стивенсон почти все подметил правильно. Ошибся он только в трех вещах: не учел третий ингредиент препарата; написал, что препарат якобы нужно принимать неоднократно; и решил, что в шизоида можно превратиться непроизвольно.

... Несколько дней подряд после этого эксперимента я материализовывал шизоида (это происходило практически мгновенно) и учился управлять им, что было весьма тяжело и даже мучительно.

Но дело продвигалось быстро. Спустя четыре дня шизоид вполне мог сойти за меня, нормального человека, с той лишь разницей, что имел возможность быстро менять свою внешность, правда, на срок не больше трех-пяти минут, а также исчезать, чтобы затем появиться в другом месте. Один раз, например, на меня в новом облике налетел кэб, но в тот момент, когда его колесо уже подминало мой плащ, время вдруг как бы замедлило свой бег, и я без помех выбрался из-под кэба и отбежал на значительное расстояние. Грубо говоря, я смог развить совершенно невообразимую скорость, поскольку когда я был на расстоянии 50 ярдов от места моего падения, кэб продвинулся вперед лишь фута на два. Однако после этого наступила реакция, и я на некоторое время вошел в транс.

... После серии опытов я дал шизоиду конкретный приказ, то есть решил сымитировать нападение на прохожего. Но не успел я даже замахнуться, как время снова замедлило ход; я потерял при этом способность ориентироваться и, сам того не желая, пошел совсем в другую сторону и едва не упал в Темзу... Это как раз и было проявление синдрома святого Фомы, который всегда давал о себе знать, едва я пытался совершить какое-либо подобное действие...»

Я перелистнул еще несколько страниц, на которых автор в самых ярких красках описывал свою борьбу с этим синдромом, а затем я нашел строки, заставившие меня слегка поежиться, поскольку я уже поверил почти всему, что было написано в книге: Стокс коротко и ясно, как дважды два – четыре, привел рецепт своего снадобья. Просто, дешево и сердито, как говорил один мой знакомый.

Н-да, попади эта книга в руки той же Златоградской, она бы такого натворила! Не люблю церковников, но надо думать, что в Ватикане тогда приняли верное решение – этот «Супрематор» – штука почище иного оружия... Но, может быть, все это бред?

Конечно, на все сто я не уверен, что возможно такое «управление материализованными шизоидами» с помощью химического опыта. Но проверять мне это совсем не хочется... Да и не в этом дело. Кошка! Вера Златоградская и без всяких шизоидов живет после смерти в обличье Джесси, и неизвестно, что ей в голову может взбрести. Кошка таких размеров в состоянии творить всякие безобразия. Впрочем, и ее могут поймать и даже убить, но ведь кошке-то, черт побери, в несколько раз легче скрываться от людей, чем человеку! Взрослого ей, конечно, не загрызть, а вот с тем кто послабее она, возможно, и справится.

«... Так я и не смог стать супрематором... Но для того и пишу я эти строки, чтобы люди, не обремененные синдромом святого Фомы, смогли бы делать то, что не смог делать я. Супрематоры должны выделиться из общей человеческой массы путем высвобождения своих убийственных инстинктов, им необходимо взять полную власть над миром в свои руки и сохранить при этом земную цивилизацию металюдей. Те, кому доступно знание сущности явлений и кто лишен абстрактных принципов ненужной гуманности, должен сам себя сделать метачеловеком, потому что через сто лет или даже раньше делать это будет некому...»
 
 

 Шизоид... Дочитав Стокса, я положил его на тумбочку и крепко задумался. Затем снова взял книгу и раскрыл ее на той странице, где приводился рецепт Джекиловой отравы. Следов кошачьих лап тут не было, до этих страниц Джесси не добралась.

«А какая, в сущности, разница? – подумалось мне. – Джесси... точнее, Златоградская пусть поневоле, но все же стала чем-то вроде супрематора. Человеком ей больше не быть, а кошка... Кошка в данном случае и есть шизоид зла... Хорошо хоть не слишком крупных размеров..»

Было еще не слишком поздно, что-то около десяти часов. Я снял с крючка в прихожей сумку, бросил туда «Супрематоров» и, одевшись, спустился на улицу и пошел по направлению к нашим гаражным секциям. Выведя мотоцикл, я сел на него и, включив фару, поехал в сторону ближайшей окраины. Через несколько минут, свернув с дороги на какой-то безлюдный пустырь, я остановился и, отсоединив бензопровод, стал поливать «Супрематоров» бензином из бака. Потом отошел в сторону и бросил на книгу зажженную спичку. Сигнальный экземпляр с уханьем вспыхнул, и скоро в воздух полетели черные хлопья сожженной бумаги.

Я ждал. Когда книга сгорела, я затоптал тлеющие огоньки и поехал домой. Мыслей в голове не было никаких, а в душе ныло чувство тоски и опустошения.

V. ДЖЕССИ НАЧИНАЕТ ДЕЙСТВОВАТЬ

Эта ночь стала для меня сущим кошмаром. Едва я начал засыпать, как за меня взялась Златоградская. Перед глазами закружились сцены из ее жизни и воображаемые картины из ее бредней.

Несколько раз я просыпался с ощущением того, что я – это какая-то дикая, совершенно несуразная смесь научного сотрудника Кулешова и преподавательницы Златоградской. Чувство было такое, что во время сна память Веры или эти ее так называемые шизоиды, вошедшие в меня, активно пытаются подавить мое сознание.

Промучившись часов до трех, я встал, пошел на кухню и налил себе стакан водки. Кое-как осилив его, я вернулся, упал на кровать и забылся тяжелым сном.
 
 

Обычно по утрам после приема такого «лекарства» я просыпался от ужасного удушья. Однако в это утро ничего подобного не случилось, и я очень удивился этому, но больше обрадовался... Я спустился на первый этаж и вытащил из почтового ящика газеты. Среди них была и вчерашняя «Вечерка», которую нерадивые почтальоны опять принесли с опозданием.

Просматривая последнюю полосу, я нашел то, что, в общем-то, ожидал увидеть. Правда,не так скоро. Под рубрикой «Происшествия» была помещена заметка следующего содержания:

«Сегодня около 9 часов утра одинокий пенсионер Семен В., проживающий по улице Советской, вышел во двор на прогулку вместе со своей собакой породы фокстерьер. Пес гулял где-то в дальнем углу двора, а В. сидел на скамейке возле подъезда и беседовал с соседями.

Неожиданно послышались визг собаки и чье-то злобное урчание. В. увидел, что на пса набросилось какое-то крупное животное. Он вместе с двумя своими товарищами поспешил на выручку псу, но напавший зверь быстро убежал, оставив после себя задушенную собаку. Свидетели происшествия утверждают, что животным, напавшим на пса, была рысь, только меньших размеров чем обычно и странного окраса.

Как мог лесной житель оказаться в центре большого города – пока неясно, потому что из зоопарка никто не сбегал, а возможные частные владельцы ничего не заявляли о пропаже...»

Я не стал дочитывать, отложил газету и начал собираться. Пора было и мне переходить к активным действиям.
 
 

В лаборатории меня встретили Степан, Лена и Шурик. Сергея опять вызвали на ковер, Валера и Юля отсутствовали по неизвестным причинам, а Владимир, как оказалось, устроил вчера в лаборатории скандал, после чего, забрав альбом с марками из сейфа, заявил, уходит от нас.

Наш физик был умным человеком. Сейчас, спустя несколько лет, я очень хорошо уяснил мотивы его поведения. Как человек умный он сразу сообразил, что скоро начнутся большие неприятности, и ответственность будут нести все. Ему эту ответственность нести не хотелось, и он сбежал. Сбежал, как крыса с тонущего корабля. Он почуял, что наша лаборатория получила первую пробоину...

Я прошел к своему рабочему месту, где Шурик уже успел разбросать свои многочисленные справочники. Тем временем появилась и Юля, как всегда свеженькая и бодрая, только под глазами были едва заметные темные круги.

– Ты здоров, Женя? – спросила меня Лена.

– Думаю, что да. А что?

– У тебя что-то с лицом случилось. Спишь плохо?

– Да нет, вроде, ничего... Лен, мне очень хочется узнать насчет наших препаратов... Дай мне, пожалуйста, твои записи по ним.

– Зачем тебе это?

– Надо. Лена, дай пожалуйста, их.

Видимо, у меня и вправду был не очень хороший вид, но Лена больше вопросов задавать не стала и принесла свою папку с бумагами, которые хранились в сейфе.

Я начал изучать Ленины записи и слегка испугался. Среди использующихся у нас препаратов, без всяких сомнений, были составные части Джекилова снадобья...

Хлопнула дверь, и в лабораторию вошел Сергей, хмурый как осенняя туча. Мы поздоровались, потом он сел напротив меня и потребовал:

– Докладывай.

Я протянул Сергею «Вечерку». Тот просмотрел статью и спросил:

– Это все?

– Пока да. Но у меня есть еще кое-какие соображения...

– Чего это тебя на Ленину кухню потянуло? – перебил Сергей.

– Да ничего, так просто... Да, Леночка, а эти записи нигде не повторялись?

– В журнале кое-что, кажется, должно быть...

– А где журнал?

– Здесь, наверное... – Лена выдвинула один из ящиков своего стола. – Ой, а где он?

– Его Валерка домой взял, – подал голос Шурик. – Сказал, что-то там исправить надо... Торопился – друзья, наверное, уже затарились, вот он и унес его с собой...

– Номер его телефона знает кто-нибудь? – быстро спросил я.

– 59-21-20, – сообщил Шурик. Память на числа у него была феноменальная.

Я снял трубку и набрал номер. Длинные гудки... К телефону никто не подходил.

– В чем дело? – спросил подошедший Степан. Мое беспокойство, похоже, почувствовали все, кто находился в лаборатории.

– Позвоните 59-72-45, – посоветовала Юля, полистав записную книжку. – Он мог у приятеля заночевать.

По этому номеру мне ответил сиплый с похмелья юношеский голос:

– Алле?..

– Пыльников Валерий не у вас? – спросил я.

– Нет... Дома он должен быть... Или на работе... Извините, я сейчас...

Сиплый юноша отошел, положив трубку на стол, а я понял, что дело дрянь, и прекратил разговор. Слишком хорошо мне было известно, что как бы Валера не болел утром, на работу он приходил без опозданий.

– Сергей, поехали со мной, – сказал я. – Скорее.

Сергея не нужно было упрашивать. Через три минуты мы уже выбегали из института и садились на мой «чезет». Я запустил двигатель, дал газ, и мы помчались по Валериному адресу.

... Наш лаборант жил в одной из старых двухэтажек в районе городского аэропорта. Мы знали, что сейчас он дома один, поскольку его родители в очередной раз надолго укатили в загранку. А их сын потихоньку спивается тем временем...

Мы подошли к двери квартиры, и Сергей нажал кнопку звонка. Внутри было тихо.

Сергей позвонил еще раз, еще... Я начал пинать в дверь, и тут из квартиры послышался Валерин голос:

– Тихо, тихо, ради Бога... Сейчас открою... Кто там?

Мы отозвались. Щелкнул замок, и в щель между дверью и косяком выглянул Валера. Убедившись, что за дверью и вправду мы, он облегченно вздохнул и впустил нас внутрь.

Вам никогда не встречался человек, который спасался от разъяренного тигра, будучи запертым вместе с ним в клетке из колючей проволоки? Именно таким мы и увидели нашего лаборанта, когда прошли в прихожую.

– Это какой-то кошмар, – начал Валера. – Эта проклятая кошка совсем сдурела. Вы представляете? Джесси набросилась на меня и всего исцарапала... Ух и когтищи! Хорошо, хоть глаза целы остались...

Валера был в одних трусах, и все его тело и лицо были страшно располосованы когтями и зубами Джесси. В квартире царил невообразимый разгром, все шкафы и ящики столов были открыты, их содержимое валялось на полу...

– Ты хочешь сказать, что Джесси устроила у тебя обыск? – язвительно спросил Сергей.

– Нет, это не она, – ответил Валера. – Кроме нее, еще кто-то приходил...

Вот что мы услышали от Валеры.

... Наш лаборант вчера крепко загулял, но домой все же явился и даже не забыл завести будильник, чтоб, не приведи Господь, не опоздать на работу. Как я уже говорил, с этой стороны Валера был дисциплинированным человеком.

А проснулся он от того, что кто-то начал трезвонить в дверь еще до того, как должен был сработать будильник.

Валера, чертыхаясь, слез с кровати, осушил кружку холодной воды и поплелся открывать дверь.

Открыв ее, он сначала никого не увидел, но не успел Валера даже удивиться по этому поводу, как вдруг ему на грудь прыгнула огромная рыжая кошка и, злобно урча, несколько раз хватила его когтями по лицу.

Валера, естественно, опешил, но сообразив, что Джесси вполне может выцарапать ему глаза, оторвал кошку от себя и вышвырнул ее на площадку, тут же захлопнув дверь. Поражаясь тому, что исчезнувшая из лаборатории Джесси нанесла ему такой невежливый визит, он пошел на кухню за пивом. Едва Валера нагнулся, чтобы взять бутылку из холодильника, как почувствовал, что ужасная кошка прыгнула ему на спину. Очевидно, она пролезла в открытую форточку – Валера жил на первом этаже.

Валера сбросил Джесси с себя и попытался пинками прогнать ее, но та увертывалась и продолжала атаковать. В конце концов Валера позорно ретировался в ванную, оставив поле боя за кошкой.

Недоумевая, он открыл воду, смыл с себя кровь и, смазав царапины йодом, стал перевязывать наиболее серьезные раны, как вдруг сообразил, что по квартире бродит человек. Валера слышал тихие шаги, а потом раздался скрип выдвигаемых ящиков и грохот вываливаемых на пол вещей. В этот момент загремел будильник, и неизвестный тихо выругался. Причем женским голосом. Перерыв все в квартире, женщина вскоре вроде бы ушла, а ужасная кошка долго еще бродила по квартире, время от времени мяукая и фыркая. Потом исчезла и она, но Валера рискнул покинуть свое убежище лишь тогда, когда приехали мы с Сергеем...

– Так, Валера, – произнес Сергей. – Ты брал лабораторный журнал?

– Брал.

– Где он?

– Так... Куда же я его засунул?.. А, он у Вовки лежит! Черт, я же хотел им заняться, да забыл что-то... Ну точно, я его там вчера и оставил!

 – Голову тебе оторвать... Где этот Вовка?

– В соседнем доме живет... Подождите, пожалуйста, минутку, я оденусь.

Мы втроем сходили к Валериному приятелю. Журнал действительно оказался там, мы забрали его с собой и собрались ехать обратно. Сергей разрешил Валере прийти на работу только после обеда, после чего мы направились в институт.
 
 

Я остановился на стоянке возле здания, и мы поднялись в лабораторию. Сергей, неся в руке журнал, вертел по сторонам головой, и я заметил:

– Сейчас она не кинется. Не беспокойтесь.

Сергей странно на меня взглянул, а я продолжил:

– Надо будет спрятать журнал в сейф и покрепче запереть... Думаю, Джесси сейф не вскроет...

– Есть еще какая-то баба, – сказал Сергей рассеянно. – Не нравится мне все это... Если бы ты только знал, как не нравится...

– Как насчет английской литературы? – напомнил я.

– Зайдешь и посмотришь. Я карточки все собрал... Что ты хочешь там найти?

– Потом расскажу... Чуток попозже.

Сергей, похоже, понимал уже многое. Во всяком случае, он сразу же запер папку Лены и журнал в свой несгораемый шкаф... А я взял библиотечные карточки и стал их перебирать.

К счастью, иностранных книг во второй библиотеке было не так уж много, и через несколько минут я нашел интересующую меня карточку.

На картонном прямоугольнике чернел текст: «Stoкes, Ronald. Supremators & Holy Thomas syndrome. London, 1928».

– Сергей, можно вас?.. – Шеф подошел. – Просьба. Узнайте, как и когда попала к нам в библиотеку эта книга и где она сейчас. Все узнайте, даже то, кто отпечатывал карточку.

– Темнишь, Женя. Ох, темнишь... Ладно, давай сюда, сделаю... Когда ты будешь делиться со мной всей информацией?

– Не раньше, чем найду хотя бы след Джесси. Извините, шеф, но это для пользы дела... Да, а как мне найти вашего друга? Этого Шельгина? Хочу попросить его кое в чем помочь.

Сергей вытащил из кармана блокнот, черкнул в нем что-то, вырвал листок и молча протянул мне.

– Спасибо, – сказал я, выходя из лаборатории. Мои товарищи вдогонку напутствовали меня, а я, сбегая вниз по лестнице, стал перебирать в уме все возможные трудности предстоящего визита.

VI. УБИЙСТВЕННЫЙ ИНСТИНКТ

«Так вот, милая Вера, – думал я, усаживаясь на мотоцикл. – Хоть вы личность та еще и мне вас не очень-то и жаль, тем более, что в некотором смысле вы живы, но вашего убийцу я знаю и передам его в руки следствия... Разумеется, не просто так. Услуга за услугу.»

Через десять минут я уже входил в здание, где находилось городское управление внутренних дел. Найдя нужный кабинет, я вошел и увидел высокого джентльмена в сером костюме, стоящего возле сейфа и сосредоточенно копающегося в нем.

– Моя фамилия Кулешов, – представился я. – Как-то раз мы с вами беседовали по телефону.

– Да-да, помню, как же... Садитесь. – Шельгин с лязгом захлопнул сейф, затем уселся за стол.

Я сидел напротив и мог хорошо рассмотреть представителя закона. Передо мной находился классический тип инспектора уголовного розыска, воспетый во множестве детективных романов и фильмов. Мужественное лицо, серо-стальные глаза, квадратный подбородок... Широкие плечи, само собой. Словом, натуральный стереотип в натуральную величину.

– Слушаю вас, – обратился ко мне «стереотип».

– Я насчет того дела, заговорил я, соображая, как лучше повести беседу. – После разговора с вами я поставил опыт, и он удачно завершился.

– Так-так... Удачно, говорите?

– Удачно. Теперь я могу дать вам, как вы это называете, словесный портрет убийцы... Точнее, человека, который, возможно, был им.

– Вот даже как? – У «стереотипа» вспыхнули глаза. – Вы серьезно?

– Вполне.

– Ясно... А что Сережа? Сам он не мог ко мне прийти?

– Дело в том... – Я немного помялся. – В общем, опыт я ставил самостоятельно и без его ведома... – У Шельгина на лице появилось жандармское выражение, и я тут же добавил: – Эти опыты ему проводить не всегда разрешали. Дело было очень деликатное, наука, сами понимаете, и я, чтобы не подвести Чуприкова под монастырь, провел этот эксперимент сам... И за это никто не несет ответственности, а для пользы дела можно было и рискнуть...

– Понял вас... Значит, Чуприкову – ни слова?

Инспектор, действительно, понял меня.

– Конечно.

– Тогда сделаем так. Словесный портрет – дело ненадежное, лучше сделаем фоторобот... Вам эта штука известна?

– Известна. Телевизор я смотрю.

Шельгин, похоже, слегка обиделся, но не стал принимать мои слова близко к сердцу.

– Ну, тогда поехали, – сказал он.

– Куда это? – насторожился я.

– Как куда? Вы думаете, аппаратура для фоторобота у меня в кабинете стоит?.. В институт криминалистики надо ехать, куда же еще... Ладно, что меня там хорошо знают, а то...

Инспектор вдруг резко замолчал, сообразив, что я все-таки человек посторонний и разглашать внутренние секреты при мне не стоит.

– Хорошо. Только у меня есть небольшое условие: мне нужны кое-какие данные по Златоградской.

Шельгин посмотрел на меня в упор.

– Ничего я вам не сообщу, – отрезал он.

– В таком случае – до свидания, – спокойно сказал я, вставая.

– Всего хорошего, – еще более спокойно сказал Шельгин, поднимая телефонную трубку. Я остановился.

– Куда это вы звоните?

– Пока – Чуприкову, – коротко сказал Шельгин, набирая номер. Я вернулся и положил палец на кнопку отбоя.

– Так не годится, – произнес я. – Вы же пообещали, что ничего не скажете ему.

Инспектор положил трубку и посмотрел на меня.

– Вы никогда не имели дела с законом? – спросил он.

– Нет.

– Значит, номер статьи уголовного кодекса вам ничего не скажет... Так вот, есть там такой пункт, который как нельзя лучше предусматривает ваше поведение.

– Вот она, милицейская благодарность, – протянул я.

– Будь я частный детектив, дело другое. А здесь...

– Но я же лицо незаинтересованное.

– А кто вас знает... Но дело я вам все равно не покажу. Ни в коем случае. На нем уже стоит гриф, и оно является служебной тайной... Тем более, боюсь, у меня его просто отберет прокуратура и довольно скоро... Но кое-что я вам просто скажу на словах. Кое-что.

– Спасибо и на этом... А далеко до вашего института?

– На автобусе – минут сорок...

– А служебная машина? – удивился я.

Шельгин посмотрел на меня с легкой тоской.

– Служебную машину забрали киношники. Снимать очередную серию про знатоков, – сообщил он мрачно.

Я понял и предложил:

– Я на мотоцикле. Устроит?

– Вполне.

– Только шлема второго у меня нет.

– Это не страшно... Каждый бы приходил ко мне со своим транспортом, половину проблем можно было б решить. Эх!..

Сыщик столько разных чувств вложил в это «эх», и я даже обрадовался, что не работаю в уголовном розыске. И, видит Бог, совсем не стремлюсь там работать.
 
 

Фоторобот – штука действительно интересная. Впрочем, описывать я ее не буду, вам и так не хуже моего известно, что она из себя представляет. Скажу лишь, что лицо, знакомое мне по памяти Веры Златоградской, появилось на экране минут через десять и привело старшего оперуполномоченного Шельгина в легкое замешательство: это оказалось лицо... В общем, одного высокопоставленного лица (прошу прощения за неудачный каламбур).

Но несмотря ни на что, едва мы вышли на улицу, Шельгин назвал мне адрес Андрея Георгиевича (так звали убийцу), и мы вскоре подъехали к одному из тех домов, в подъездах которых никогда не пьют, не мусорят и не гадят.

И войти в такой подъезд не так-то просто: в дверь был врезан замок, по всей видимости, довольно надежный.

– Слушайте внимательно, – обратился ко мне Шельгин. – Раз уж вы пошли со мной, то вам придется мне помочь. К нему пойдем вдвоем... Вы стойте спокойно и не вмешивайтесь. С этим типом надо быть поосторожнее, так что если он потом вздумает на меня тянуть, будто бы я превысил свои полномочия, вы придете и расскажете, как было. Ясно?

Я молча кивнул. Это мне было ясно. Я только пока что не уразумел, каким образом Шельгин, если случится что-то не то, сможет выйти сухим из воды... Но просто я тогда еще не знал, что такое Станислав Борисович Шельгин. Не знал, что он своей работой (правда, в известной степени, и связями) уже давно завоевал себе право отказаться от излишнего чинопочитания и от унижения перед начальством. Он не боялся даже областного прокурора.

... Дверь подъезда открылась, и оттуда вышла пожилая женщина с мерзкого вида моськой на руках. Мы без помех прошли внутрь, и в этот момент мне показалось, что сквозь решетчатую дверь, ведущую в подвал, проскользнула какая-то тень. В подъезде было темно, и я не успел толком ничего разглядеть.

На площадке третьего этажа стояло несколько человек. Они, видимо, пришли сюда совсем недавно, а сейчас занимались тем, что звонили в дверь одной из квартир и, прикладывая уши к замочной скважине, пытались что-то услышать.

Шельгин сразу же принял официальный вид, поскольку это оказалась интересующая нас квартира.

– Уголовный розыск, – объявил он, показав свое удостоверение. – Старший оперуполномоченный Шельгин... В чем дело, граждане?

К нам сразу же подскочил седой старичок с дорогой на вид тросточкой в сухой лапке.

– Вы знаете, товарищ милиционер, – начал он, – я проходил мимо и услышал, что за дверью кто-то вопит. Причем так, будто его режут... А звукоизоляция здесь видите какая... – старик ткнул пальцем в толстенную обивку двери. – Думаю – что-то неладно. Давай звонить. Никто не выходит, только слышу – что-то там загремело и все стихло. А тут выходит Наталья Васильевна... – старик показал пальцем в сторону стоящей рядом пожилой дамы, одетой в халат, но с тяжелыми золотыми серьгами в ушах, – и она говорит...

– Ясно, – перебил Шельгин. – Значит, так: в квартире громко кричали, потом кричать перестали и дверь вам не открыли. Следовательно, там был человек, с которым что-то случилось... Надо ломать дверь... Вы, Наталья Васильевна, и вы, – инспектор обратился к старику, – будьте понятыми... Остальных попрошу удалиться.

Остальные (еще две пожилые женщины и один толстый мальчишка) медленно и очень неохотно разошлись по квартирам.

Шельгин внимательно осмотрел замок в двери, покачал головой и еще раз позвонил в дверь для очистки совести, затем побарабанил ногой. В квартире было тихо.

Вы никогда не видели, как оперативники высаживают двери квартир? Уверяю вас, это потрясающее зрелище, тем более, что дверь была прочная и легко не поддающаяся внешним воздействиям.

... Пошвыряв свое тренированное тело в дверь некоторое время, Шельгин остановился, чтобы передохнуть. Проклятая дверь даже не шелохнулась.

Инспектор некоторое время раздумывал, затем полез к себе подмышку, но задержал там руку.

– Идите вниз, – потребовал он. Я с понятыми спустился на нижнюю площадку, и в этот момент загремели выстрелы. Бах! Бах! Бах!.. Акустика в подъезде была такая, что казалось, будто палят из гранатомета.

Когда мы поднялись обратно, то увидели, что Шельгин занимается странным делом: собирает с пола гильзы и складывает их в карман. Разумеется, я не стал спрашивать, зачем, и сделал вид, что не обращаю на эти действия внимания.

Потом Шельгин пнул ногой в дверь, она открылась, развороченный замок выпал на пол, и мы все прошли внутрь.

Нервы у меня, в общем-то, неплохие, да и у Шельгина, надо полагать, тоже, но, тем не менее, войдя в одну из роскошно обставленных комнат, мы даже слегка отшатнулись. Что же касается понятых, то Наталью Васильевну будто ветром сдуло, а старик так и сел, где стоял (благо, рядом находился стул).

Тот самый человек, что убил Златоградскую, сидел в кресле в дальнем углу комнаты, будучи привязанным к этому креслу бельевыми веревками. Человек был мертв. Более того, он не просто был мертв, а убит на редкость варварским способом. Труп был страшно изуродован, вокруг стула натекла здоровенная лужа крови, а стены и потолок были сплошь в красных брызгах. Рядом на полу валялось и орудие убийства – электрическая дрель с пистолетной рукояткой. В патроне дрели торчало окровавленное сверло, обмотанное какими-то жуткими лохмотьями.

Подобные картины мне приходилось видеть только в фильмах Дарио Ардженто, но, согласитесь, одно дело – видеть подобные кошмары на экране, и совсем другое – наблюдать такое воочию. И, тем не менее, я не испытывал ни дурноты, ни омерзения, ни чего-то еще похожего. Ведь не только я сам смотрел на то, что было когда-то живым человеком, но смотрела и Вера Златоградская, сидевшая где-то глубоко во мне.

                    *   *   *

Часа через два я ехал на мотоцикле навестить брата Веры. Поначалу я попытался передать из ее памяти в свою образ и фамилию любовника Златоградской, но мне тут же пришлось с некоторым отвращением прогнать эти мысли прочь: Златоградская любила вспоминать свои сексуальные приключения с участием этого ее приятеля. Единственное, что я успел уловить, это его имя – Алексей... Верины чисто женские впечатления плохо уживались с моей психикой – гомосексуалист на моем месте был бы в восторге. Хотя в ее (памяти? воображении?) немало было и занимающихся с ней любовью женщин.

Брата Веры – младшего, и, в сущности, родного, потому что оба они были рождены одной матерью, но от разных отцов – звали Николаем Костяевым. Он жил в районе, известном под неофициальным названием «Малаховка». Иногда его называли «Нахаловкой» или «Махаловкой», видимо, потому что его несовершеннолетние обитатели по вечерам выползали нахальными группами на окрестные улицы терроризировать население – «махаться». Но до вечера было еще далеко, в небе ярко светило солнце, и я въехал в этот неуютный район без всяких опасений.

Подъезд старого двухэтажного дома, где проживал Костяев, разительно отличался от того, в котором обитал предыдущий покойный клиент. Даже странно – насколько непохожие люди входили в круг общения Веры. Эта женщина продолжала оставаться для меня загадкой.

Жил Костяев в квартире один, нигде не работал и много пил. Каким образом он добывал деньги, я представлял себе довольно смутно, но догадывался, что он либо ворует, либо просто фарцует. Впрочем, среди обитателей Малаховки воры и фарцовщики не были редкостью.

Я подошел к двери с цифрой «8» и позвонил. Звонок хрипло зарычал, и чей-то голос тихо поинтересовался:

– Кто там?

– Открой, Коля. Деловой разговор есть.

Коля осторожно приоткрыл. Я увидел молодого, довольно симпатичного человека, одетого по-домашнему. В глазах этого парня таился непонятный страх.

– Ты кто? – послышался вопрос.

– У меня, Коля, была хорошая знакомая, – ушел я от ответа.

– Ну?

– Знаешь, как ее звали?

– Как?

– Вера Златоградская.

У Костяева расширились глаза, словно бы он увидел живого дракона.

– Я слышал, что у нее есть брат, – продолжил я. – И...

– Я видел ее, – прошептал Костяев. – Сегодня.

– Что? – искренне удивился я.

– Сегодня я ее видел, – повторил он. – Буквально минут двадцать назад. Она стояла на улице и смотрела в мое окно...
 
 

 Спускаясь по скрипучим деревянным ступеням, я пытался совместить все увиденное и услышанное сегодня в какую-нибудь систему, но у меня пока ничего не получалось. Концы с концами, что называется, не сходились, многое просто не лезло ни в какие ворота.

Я вышел из подъезда и сразу же понял, что недооценил обитателей Малаховки. Мой мотоцикл находился неподалеку от дома, там же, где я его и оставил, а возле него стояли трое юнцов со скучающими мордами.

И они не просто так стояли.

Они смотрели на меня и ждали, когда я подойду.

Не знаю, чего уж им надо было, но думаю, не который час хотели у меня спросить. Ладно, если закурить... Впрочем, я ведь не курю...

И самое-то гнусное, что с каждым из них поодиночке я бы без труда справился, а вот с тремя сразу – очень сомнительно. Обидно, конечно, когда над тобой изгаляются такие вот сопляки, уверенные в своей безнаказанности. Страх, противный, как липкая бумага от мух, выполз из тайников моего сознания.

Ладно. Я подошел к мотоциклу и положил руку на руль.

– Дядя, – обратился ко мне самый хлипкий из всей троицы, – купи кирпич.

– Чего? – довольно глупо спросил я.

– Купи кирпич, – повторил другой, заросший буйной гривой тинэйджер, и вытащил из-за спины руку с зажатым в ней силикатным кирпичом.

– Не нужен мне кирпич, ребята, – проговорил я. – Отойдите, мне ехать пора.

– Кирпич купи, – это уже сказал третий, угрюмый и, по всей видимости, сильный паренек, тоже, в общем-то, сопляк, но чуток постарше.

Я посмотрел ему в лицо и поразился: у него были совершенно пустые глаза. Нет, конечно, всякие там зрачки и радужные оболочки находились на месте, просто у парня в глазах не было никаких мыслей, никакого чувства. Одна пустота и скука. И у его спутников были точно такие же физиономии.

И тут ощущение страха прошло. Появилось какое-то новое чувство, которого раньше я никогда не испытывал, несмотря на то, что и прежде попадал в подобные ситуации.

– Сколько? – спросил я.

– Вообще-то, пятера, – без всяких эмоций произнес старший.

– Но для интеллигентов чуток подороже – чирик, – тявкнул хлюпик.

Новое чувство во мне усилилось. Злоба? Ненависть? Не похоже.

Я полез в карман, якобы за деньгами, и протянул руку за кирпичом.

– Давай товар, – сказал я лохматому.

Он подал мне тяжелый беловато-серый брусок, и я взвесил кирпич в руке.

Да, это была не ненависть. Это было дикое желание убивать.

Без замаха, но со всей силы я двинул в зубы старшему. Мокрый хруст отозвался в моей душе сладкой музыкой, и, глядя краем глаза, как, схватившись за лицо, завертелся на корточках старший, я опустил кирпич на голову лохматому, который до сих пор не мог поверить в такой подвох. Тот спокойно опустился на землю, а я, повернувшись к хлюпику, чтобы разделаться с ним за «интеллигента», обнаружил, что тот уже исчез.

Желание убивать ушло. Осталась только невыразимая гадливость, будто я пальцами раздавил пару больших ядовитых пауков.

Старший дико выл, захлебываясь собственной кровью, его приятель лежал без движения. Выбросив кирпич, я, не особенно торопясь, завел мотоцикл и уехал, чтобы, разумеется, сюда больше не возвращаться... Но, спустя несколько дней я опять оказался здесь.
 


Хотите узнать больше? Отправьте небольшой отзыв по адресу: e-mail

[На главную]